Amber in the Storm

***

                    

∞ Stray Kids — Levanter

∞ ONE OK ROCK — Stand Out Fit In

∞ Imagine Dragons — Demons

∞ Troye Sivan — Bloom

∞ BTS — Intro: Never Mind

                           Осенний ветер гнал по асфальту разноцветные листья, словно торопясь убрать последние следы увядающей красоты. Ким Хонджун прижал к груди потрепанный учебник по литературе, стараясь идти быстрее. Его путь из колледжа домой напоминал ежедневный ритуал преодоления: опущенная голова, напряженные плечи, быстрый, почти бегущий шаг. Все для того, чтобы стать невидимкой. Но его всегда замечали. Всегда.       Причина была у него прямо на лице. Его глаза. Не карие, не черные, как у всех нормальных корейцев, как ехидно поправляли его некоторые, а странные, словно инопланетные — яркого, чистого янтарного цвета. На солнце они светились теплым медовым светом, но Хонджун ненавидел этот свет. Он был клеймом, мишенью на его лице.       — Смотри-ка, наш кот-оборотень выпрашивает еду, — раздался знакомый, ненавистный голос сбоку. Из-за угла вышли трое старшекурсников. Их лидер, Чанмин, высокий и накачанный, с лицом, выражавшим скучающую жестокость, блокировал ему дорогу. — Что, Хонджун-а, мышиные глазки выколотили? Ищешь новые?       Хонджун попытался обойти их, молча, как делал всегда. Но Чанмин грубо толкнул его плечом, заставив отступить к стене.       — Я с тобой разговариваю, мутант. Невежливо не отвечать. Твои глаза ведь не только светятся, они еще и видят? Или ты уже совсем зверем стал?       Попутчики Чанмина засмеялись. В горле у Хонджуна встал ком. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки унижения и бессилия. Он просто закрыл глаза, ожидая толчка, пинка, насмешки. Это была рутина.       Но следующий удар не последовал. Вместо этого прозвучал новый, низкий и спокойный голос, в котором чувствовалась сталь.       — А вам разве не надоело? Каждый день одно и то же. Скучно.       Хонджун открыл глаза. Рядом с Чанмином стоял тот самый новичок, о котором весь колледж говорил последние несколько дней. Сон Минги. Перевелся из какого-то престижного университета в Сеуле, ходили слухи о скандале, о драке. Он не вписывался в общую картину: идеально уложенные, пепельные волосы, дорогая, но неброская одежда, осанка, выдающаяшая уверенность, граничащую с высокомерием. И глаза — темные, почти черные, пронзительные, которые сейчас с холодным любопытством рассматривали Чанмина.       — Тебя это касается, новичок? — фыркнул Чанмин, но в его голосе почувствовалась неуверенность. Минги был физически сложен не хуже него, а его взгляд не предвещал ничего хорошего.       — Меня касается то, что ты мешаешь мне пройти, — парировал Минги, его губы тронула легкая, почти невидимая улыбка. — И вообще, твои шутки уровня детского сада. Янтарные глаза — это красиво. Не видеть этого — признак плохого вкуса. Или отсутствия мозгов. Выбирай.       Наступила тишина. Хонджун не мог поверить своим ушам. Кто-то сказал, что его глаза красивы. Вслух. Впервые в его жизни.       Чанмин что-то пробормотал про «ненормальных» и «собак», но, встретившись взглядом с Минги, предпочел ретироваться вместе с прислужниками. Угроза в позе новичка была ощутимой и настоящей.       Когда они ушли, наступила оглушительная тишина, нарушаемая только шелестом листьев. Минги повернулся к Хонджуну, который все еще прижимался к стене, словно надеясь провалиться сквозь нее.       — Ты в порядке? — спросил Минги, и его голос внезапно потерял стальную холодность, став глубже, мягче.       Хонджун лишь кивнул, не в силах вымолвить слова. Он боялся, что голос его подведет, задрожит.       — Меня Минги зовут. Сон Минги.       — Я… я знаю, — прошептал наконец Хонджун. — Хонджун. Ким Хонджун.       — Хонджун, — произнес Минги, как будто пробуя имя на вкус. — Иди уже домой. Солнце садится.                            С этого дня все изменилось. Минги словно назначил себя его личным телохранителем. Он не лез с расспросами, не требовал благодарности. Он просто был рядом. Садился с ним за один стол в столовой, шел рядом по коридорам, своим молчаливым, но красноречивым присутствием отсекая любые попытки насмешек. Чанмин и его компания теперь предпочитали обходить их стороной.       Сначала Хонджун дичился, не понимая мотивов Минги. Но тот был на удивление прост и прям.       — Они просто мудаки, Хонджун. А мудаков надо ставить на место. Мне это несложно, — как-то раз сказал он, разламывая палочки для еды.       — Но почему ты… для меня? — рискнул спросить Хонджун однажды, когда они сидели на почти пустой задней скамейке в библиотеке.       Минги отложил книгу и посмотрел на него. Его темные глаза изучали лицо Хонджуна, скользнули по его янтарным глазам, по русым волосам, по нервно подрагивающим губам.       — Потому что, когда я впервые тебя увидел, я подумал, что у тебя самые невероятные глаза на свете, — сказал Минги просто, без пафоса. — А они пытаются заставить тебя в это не верить. Меня бесит несправедливость.       Хонджун почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он потупил взгляд.       — Не надо меня жалеть.       — Я и не жалею, — парировал Минги. — Я восхищаюсь.       Их разговоры становились все дольше и доверительнее. Они говорили обо всем: о скучных преподавателях, о музыке, о книгах, о том, как пахнет осенью воздух. Минги был колючим снаружи, но внутри оказывался на удивление чутким и наблюдательным. Хонджун начал расправлять плечи. Его смех, тихий и мелодичный, стал звучать все чаще.                            Однажды вечером они засиделись в пустом классе, готовясь к тесту. Дождь стучал по стеклу, заливая город серебристой пеленой. В комнате было тихо и уютно.       — Знаешь, — сказал Минги, глядя в окно, — твои глаза сейчас точно такого цвета. Янтарно-мокрого. Они меняют оттенок в зависимости от света и твоeго настроения.       Хонджун поднял на него взгляд. Сердце его бешено заколотилось. Минги смотрел на него с таким нескрываемым интересом, с такой нежной улыбкой, что у Хонджуна перехватило дыхание.       — Правда? — прошептал он.       — Правда, — так же тихо ответил Минги. Он медленно, давая Хонджую время отпрянуть, протянул руку и кончиками пальцев отодвинул прядь волос с его лба. — Они невероятные, Хонджун. Перестань от них прятаться.       Прикосновение было легким, как пух, но оно обожгло Хонджуна до глубины души. Он не отодвинулся. Он замер, заглядывая в темные, бездонные глаза Минги, в которых плясали отблески дождя и что-то еще, теплое и манящее.       Минги наклонился ближе. Его дыхание смешалось с дыханием Хонджуна. Мир сузился до пространства между их лицами.       — Можно? — едва слышно выдохнул Минги.       Хонджун не смог бы выговорить ни слова, даже если бы попытался. Он лишь кивнул, почти незаметно, и сам потянулся навстречу.       Первый поцелуй был осторожным, вопросительным. Минги лишь прикоснулся своими губами к его губам — мягко, почти целомудренно. Это было похоже на падение самого легкого осеннего листа. Но затем что-то щелкнуло. Минги глубже прижался к его губам, и поцелуй из нежного стал жадным, полным сдерживаемого все это время желания. Он двигал губами уверенно, но нежно, заставляя Хонджуна отвечать ему. Тот ответил робко, неумело, его тело дрожало от переполнявших его чувств — страха, восторга, неверия.       Минги оторвался, чтобы перевести дыхание. Его щеки покрыл румянец, глаза потемнели от желания.       — Вот черт, Хонджун, — прошептал он хрипло. — Я так давно хотел это сделать.       Они снова слились в поцелуе. Теперь Минги использовал язык, осторожно проводя им по линии губ Хонджуна, прося разрешения войти. Хонджун открылся ему с тихим стоном, и мир перевернулся. Вкус Минги был мятным и чем-то еще, неуловимо мужским. Его руки обвили шею Хонджуна, пальцы вцепились в его волосы. Хонджун в ответ сжал пальто Минги, боясь, что если отпустит, то это волшебство исчезнет.                            С этого вечера они уже не могли остановиться. Их встречи стали тайными, страстными свиданиями. Поцелуи в пустых классах после уроков, украдкой взятые за руки в темных уголках парка, пылающие щеки и учащенное дыхание.       Они оказались в квартире Минги, которую он снимал один. Родители были далеко, и здесь они могли быть собой. Было душно и темно, только свет фонарей с улицы падал полосами на пол.       — Ты уверен? — снова спросил Минги, прижимая Хонджуна к стене в прихожей, его губы скользили по шее парня, заставляя того выгибаться и тихо стонать. — Мы можем остановиться. В любой момент.       — Я уверен, — задыхаясь, выдохнул Хонджун. Он никогда в жизни не был так в чем-то уверен. — Я хочу этого. Я хочу тебя.       Они двинулись в спальню, спотыкаясь о разбросанные вещи, не разрывая поцелуя. Одежда слетала с них, образуя на полу следы. Минги был прекрасен — рельефный, сильный, его кожа под лунным светом казалась фарфоровой. Хонджун чувствовал себя застенчивым и угловатым рядом с ним, но взгляд Минги, полный благоговения и голода, развеивал все сомнения.       — Ты так красив, — приговаривал Минги, укладывая Хонджуна на кровать. Его пальцы, мазолистые от гитарных струн, скользили по его коже, исследуя каждую родинку, каждую косточку, каждый изгиб. — Вся ты. И особенно твои глаза. Смотри на меня. Все время смотри на меня.       Его поцелуи стали ниже, жарче. Он исследовал его грудную клетку, живот, бедра, заставляя Хонджуна извиваться и сдерживать крики. Мир сузился до прикосновений Минги, до его шепота, до вкуса его кожи.       Когда боль от подготовки сменилась странным, нарастающим давлением, а затем и чистым удовольствием, Хонджун вскрикнул, вцепившись пальцами в спину Минги. Он не закрывал глаз, как велел Минги. Он тонул в его темных глазах, видел в них свое отражение — раскрасневшееся, потерянное от наслаждения. Он видел, как в них отражался его собственный, янтарный взгляд, и впервые в жизни ему не захотелось отвести глаза. Он видел себя любимым. Желанным. Красивым.       Минги двигался внутри него с почти болезненной нежностью, находя ритм, который сводил Хонджуна с ума. Каждое движение, каждый толчок был и обещанием, и исполнением. Шепот Минги был грубым, прерывистым: «Ты так хорош для меня, Хонджун, так идеален, держись, держись…»       Кульминация нахлынула волной, смывая все — старые обиды, боль, одиночество. Хонджун кричал, зажмурившись, чувствуя, как его собственное тело разрывается от наслаждения. Минги, с тихим стоном, уткнулся лицом в его шею, и его тело содрогнулось в последних судорогах экстаза.       Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Минги осторожно, чтобы не придавить его, лег рядом, не выходя из него, и притянул Хонджуна к себе. Его руки обвились вокруг него, крепко, защищая.       — Никто, — прошептал Минги в его волосы, целуя макушку, — никогда больше не посмеет тебя обидеть. Я никому не позволю.       Хонджун прижался к его груди, слушая бешеный стук его сердца, которое билось в унисон с его собственным. За окном все так же шумел дождь, смывая пыль и грязь города. Он чувствовал себя таким же чистым, таким же новым.       Он поднял голову и посмотрел в глаза Минги. И увидел в них не жалость, не снисхождение, а любовь. Ясную, как утро после грозы, и такую же сильную.       — Я люблю тебя, — выдохнул Хонджун, не думая, просто чувствуя.       Минги улыбнулся своей особенной, чуть кривой улыбкой, которая делала его похожим на мальчишку.       — А я твои глаза, — пошутил он, но затем стал серьезным. Он положил ладонь на щеку Хонджуна, и большой палец нежно провел по его нижнему веку. — И я люблю тебя, Ким Хонджун. Всего. Навсегда.       И Хонджун поверил. Впервые в жизни он смотрел в будущее без страха, потому что в нем был Минги. Его буря. Его спасение. Его любовь.                     

***