Hakuchūmu

***

                    

⌘ BTS — Fake Love

⌘ Dir En Grey — Zan

⌘ Three Days Grace — I Am Machine

⌘ Billie Eilish — Lovely

⌘ Earl Sweatshirt — Grief

                           Сеул встретил Тэна стеной серого дождя. Воздух, который он представлял себе наполненным ароматами уличной еды и энергией мегаполиса, пах выхлопными газами и влажным бетоном. Он приехал сюда из Бангкока с дипломом дизайнера и папкой с эскизами, полными ярких красок. Но краски быстро поблекли.       Одиночество здесь было другим. Не таким, как дома, где можно было зайти в храм и почувствовать умиротворение, или зайти к друзьям и забыть о проблемах за чашкой чая. Здесь одиночество было тотальным. Оно было в языке, который он понимал с трудом. В быстрых, безразличных лицах прохожих. В пустой студии, где единственным звуком был гул кондиционера и навязчивый, все более громкий шепот собственных мыслей.       Мысли путались, накрывая его с головой. Он просыпался посреди ночи от собственного крика, не понимая, что его напугало. Он мог часами смотреть в потолок, чувствуя, как тревога сжимает его грудь ледяным кольцом. Мечта превратилась в кошмар наяву.       Именно тогда он нашел в интернете сайт доктора Джонни Со. «Психологическая помощь экспатам. Тревожность. Депрессия. Адаптация». Фотография улыбающегося, невероятно красивого мужчины с добрыми глазами. Тэн записался на прием, чувствуя себя последним неудачником.                            Кабинет Джонни пах деревом и чем-то успокаивающим, может, лавандой. Сам Джонни оказался еще более впечатляющим вживую: высокий, со спокойными движениями и голосом, который звучал как самый дорогой виски — бархатно и глубоко.       — Расскажите мне о себе, Тэн, — сказал он, и его внимание было таким полным, таким безраздельным, что Тэн почувствовал ком в горле.       И он рассказал. Сначала сбивчиво, потом все увереннее. О мечте стать известным дизайнером. О давящей тишине собственной квартиры. О страхе выйти на улицу и услышать непонятную речь. О том, как он перестал чувствовать вкус еды и краски окружающего мира.       — Я как будто смотрю на все через толстое, грязное стекло, — сказал Тэн, сжимая пальцы. — И я знаю, что там, за стеклом, кипит жизнь, но я не могу до нее дотронуться. Я забыл, как это.       Джонни слушал, кивая. Его взгляд не был осуждающим. Он был… понимающим.       — Это частое явление, — сказал он мягко. — Ваш мозг перегружен. Он пытается защититься, выстроив барьер. Мы будем учиться делать в этом барьере окна. Маленькие, для начала. Но, главное, научимся дышать.              После того первого сеанса Тэн впервые за долгое время почувствовал облегчение. Кто-то услышал. Кто-то понял.                            Встречи стали регулярными. Каждый раз Тэн ловил себя на том, что ждет их с нетерпением. Он приходил раньше и уходил позже, придумывая поводы задержаться, задать еще один вопрос. Он начал анализировать интонации Джонни, его улыбки. Ему казалось, что в его взгляде сквозит не только профессиональный интерес.       Однажды Тэн пришел на сеанс особенно разбитым. Он не спал всю ночь, его преследовала паническая атака посреди улицы.       — Я не справляюсь, — прошептал он, почти плача. — Я не могу так больше.       Джонни молча встал, подошел к нему и… обнял. Это был не профессиональный, пат-на-спине жест. Это были крепкие, сильные руки, обвившиеся вокруг его хрупких плеч. Тэн замер, уткнувшись лицом в его дорогой свитер, вдыхая его запах — сандал и что-то пряное.       — Вы справитесь, Тэн, — тихо сказал Джонни ему на ухо. Его губы почти коснулись его кожи. — Я помогу вам. Я никуда не уйду.                            В тот вечер, вернувшись домой, Тэн впервые за долгое время нарисовал. Он нарисовал глаза Джонни.       Все пошло по наклонной. На следующем сеансе, когда Тэн рассказывал о своем страхе быть непринятым, Джонни вдруг взял его за руку. Его пальцы были теплыми и уверенными.       — Вы не одиноки, — сказал он, и его большой палец провел по его запястью. — Я здесь.       Тэн почувствовал, как по его жилам разливается жар. Он не отнял руку. Он смотрел на губы Джонни и представлял, каково это — прикоснуться к ним.       Фантазия этих представлений начала становиться реальностью. Во всяком случае, в его сознании все было точно-точно явью.       Он вспоминал, как после сеанса они сидели в кафе напротив. Как Джонни рассказывал о своей поездке в Тайланд и смеялся над забавными историями Тэна. Как их ноги касались под столом.       Он помнил, как Джонни проводил его домой под проливным дождем и поднялся наверх, чтобы выпить чаю. Как они стояли в прихожей мокрые, и Джонни снял с его лица мокрую прядь, а его пальцы обожгли кожу.       — Тэн, — сказал тогда Джонни в его воспоминании, его голос был низким и хриплым от желания. — Мы не должны. Я твой врач.       — Я вас не прошу быть моим врачом, — ответил ему Тэн в своей фантазии, сам удивляясь своей смелости. — Я прошу быть со мной.       И тогда Джонни поцеловал его. Это был не нежный, исследующий поцелуй. Это было падение. Его губы были влажными от дождя и горячими от желания. Он прижимал Тэна к стене, и его язык вторгался в его рот с властной нежностью, сметая все барьеры, все страхи. Тэн отвечал ему с той же страстью, впиваясь пальцами в его мокрую куртку, чувствуя, как мир сужается до точки их соприкосновения.       В разуме Тэна их связь с Джонни развивалась стремительно и страстно. Он помнил каждую деталь их первой ночи. Как Джонни вел его в спальню, не прерывая поцелуя. Как его пальцы, такие умелые и знающие, разбирали его на части, снимая мокрую одежду, касаясь обнаженной кожи. Тэн чувствовал себя под ним хрупким и желанным. Его ласки были огнем, который сжигал всю его боль, всю тоску.       — Вы так прекрасны, — шептал Джонни в его фантазии, целуя его грудь, живот, бедра. — Я так долго хотел это сделать.       Он помнил боль первого проникновения, смешанную с невероятным наслаждением. Как Джонни двигался внутри него, наполняя его собой, своим теплом, своей силой. Как он смотрел ему в глаза и говорил то, что Тэн так отчаянно хотел услышать:       — Ты не один. Я с тобой. Всегда.       Они встречались тайком. Прятались в укромных кофейнях, гуляли по ночному городу, держась за руки. Джонни был его спасением, его якорем в бушующем море Сеула. Тэн начал выходить из дома. Он улыбался. Он снова начал рисовать — яркие, светлые картины, на которых всегда угадывались черты Джонни.       Он почти перестал чувствовать себя больным. Зачем таблетки и терапия, когда есть любовь?       Однажды вечером они лежали в постели после страстного любовного акта. Тэн прижался к груди Джонни, слушая стук его сердца.       — Я люблю тебя, — сказал он, впервые озвучивая это.       Джонни поцеловал его в макушку.       — И я тебя, Тэн. Больше всего на свете.                            Наступила пора идти на очередной, уже формальный сеанс. Тэн летел на крыльях любви. Он купил по дороге дорогое печенье в подарок Джонни.       Он вошел в кабинет с сияющей улыбкой. Джонни сидел за своим столом, тем же самым, спокойным и профессиональным. Он улыбнулся ему.       — Здравствуйте, Тэн. Проходите. Как ваше самочувствие на этой неделе? Принимали ли вы прописанные препараты?       Тэн замер. Что-то было не так. Его тон был… обычным. Терапевтическим.       — Джонни? — неуверенно произнес Тэн.       — Да? — доктор поднял на него вопрошающий взгляд.       — Что… что это? — Тэн смущенно улыбнулся. — Почему ты так со мной разговариваешь?       Джонни нахмурился. Его лицо выражало вежливое недоумение.       — Я не совсем понимаю, Тэн. Как я с вами разговариваю?       — Как с пациентом! — голос Тэна дрогнул. Внутри все начало рушиться. — Мы же… вчера… ты же сказал…       Он посмотрел на руки Джонни. На них не было того кольца, которое он подарил ему в своих воспоминаниях три дня назад.       — Тэн, вы в порядке? — голос Джонни стал осторожным, каким он бывает с пациентами на грани срыва. — Вы принимали лекарства?       — Какие лекарства? — почти крикнул Тэн. Паника, знакомая, ледяная, снова сжала его горло. — О чем ты? Мы же с тобой… мы любим друг друга! Ты был у меня дома! Мы… мы целовались, мы занимались любовью! Ты говорил, что любишь меня!       Он видел, как лицо Джонни медленно меняется. Вежливое недоумение сменилось шоком, а затем — глубокой, неподдельной профессиональной тревогой. Но не признанием. Ни капли признания.       — Тэн, — очень мягко сказал Джонни. Он медленно встал, как будто боясь спугнуть дикое животное. — Я ваш психотерапевт. Между нами никогда не было и не могло быть ничего, кроме профессиональных отношений. Это строжайшее правило.       — Нет… — прошептал Тэн. Мир плыл у него перед глазами. — Нет, ты врешь! Почему? Почему ты отрицаешь? Мы же…       Он рывком подошел к столу и схватил его за руку. Та самая рука, которая, как он помнил, ласкала его ночь напролет.       Джонни не отдернул руку. Его лицо было печальным.       — Тэн, пожалуйста, сядьте. Дышите глубже. Я думаю, мы имеем дело с очень реалистичными конфабуляциями. Ваше сознание, пытаясь справиться с одиночеством и депрессией, сконструировало… другую реальность. Более добрую. Ту, в которой вы не одиноки.       — Нет, — Тэн с силой отпустил его руку, отступая. Его сердце бешено колотилось. Это был кошмар. Худший из всех возможных. — Это было по-настоящему. Я чувствовал! Я помню твои прикосновения! Твой вкус!       — Этого не было, — тихо, но неумолимо сказал Джонни. Его глаза были полны жалости. Именно такими они были на первом сеансе. И только на первом сеансе. — Ничего из этого не было. Вы должны мне поверить.       Тэн огляделся. Кабинет был таким же, как в первый день. Чистым, профессиональным, безличным. Ни следа его присутствия здесь как любовника. Ни его рисунков на стене, ни его любимой чашки на столе.       Правда ударила его с такой силой, что он едва не рухнул. Это была не реальность. Это был побег. Побег, который его разум сконструировал, чтобы не сойти с ума от одиночества. Весь роман, вся страсть, вся любовь… Все это было плодом его больного воображения.       Он посмотрел на Джонни — своего врача, единственного человека, который пытался ему помочь, и которого он в своем безумии превратил в объект своей болезненной фантазии.       Стыд и отчаяние накрыли его с головой.       Он повернулся и выбежал из кабинета, не в силах вынести этот взгляд — взгляд врача на своего безнадежно больного пациента.       На улице снова шел дождь. Такой же, как в день его приезда. Он был абсолютно один. И самым ужасным было осознание того, что его единственное утешение, самая яркая и реальная вещь, которая у него была, никогда не существовала.       Оно было всего лишь дневным сном. Hakuchūmu.                     

***