Душа на письменных листах.

1992-й год. Весна, неприносящая совсем никакого счастья. –Наступил наконец Новый 1990-й год и вот, впервые я встретила его в Москве, уехав из родного Свердловска - читает Бродова, сидя на старом обшарпанном подокойнике, самую первую запись из своей изрядно затёртой временем тетрадочки. Её она считает настоящим личным дневником, на страницах которого время от времени излагает различного рода чувства и переживания. Анжела отрывает глаза от местами затёртых страниц, переводя немного уставший взгляд карих глаз на окно. За стеклом обычная картина, просто поздний весенний вечер, что того гляди перетечёт в глухую ночь. И это совершенно обычный вечер, где нет ни романтики, ни какой-либо радости. Нет, не грусно.. но и не весело. Девушка уже успела свыкнуться с равнодушием. И ведь она действительно не знает, откуда все это взялось. Казалось бы, весна, долгожданная и тёплая, наконец стучит в окно. Но такие ощущения, вызывающие в душе сладкий трепет, были, как ей кажется, лишь до переезда в крупную столицу. И сначала ведь наивная Анжелка радовалась до глубины души, наконец-то вырвавшись на свободу. Ведь это же Москва.. Светлый и процветающий город, куда стремятся практически все. Но, увы, все не оказалось не так радужно. Ведь дома, там, в Свердловске, в своей семье, во дворе среди бесконечных подружек и друзей она чувствовала себя нужной, значимой. Она чувствовала, что не одна. А здесь.. здесь Анжела ощущала себя ничтожной соринкой среди всего этого большого и, как выяснилось, пустого города. Опять Бродова себя корит. Корит за то, что тогда пошла на поводу у эмоций и, только ей исполнилось шестнадцать лет, убежала из дома прочь, сказав, что устала и не будет больше терпеть постоянное давление со стороны родни. А сейчас.. сейчас она понимает, что лучше бы потерпела. Бродова горько ухмыляется, листая странички до нужного момента. Тыкает пальцем в нужную строчку, иной раз отвлекаясь на ярко-красный лак собственных ногтей. Наконец находит. –Пх.. ну, вот же оно, вот.. - слегка улыбаясь и качая головой говорит Анжела, пока что-то болезненно отдаёт в самое сердце. –30 января 1990-й год. Сегодня я впервые ночевала на вокзале. Те часы тянулись очень-очень долго. И.. я думала, что оно не кончится никогда. Почему-то я сейчас совсем ничего не помню. Только помню, как холодно было. Либо из-за страха, либо из-за того, что сейчас на дворе январь месяц. Недолгая пауза. Глубокий вдох, Анжела больно прикусывает нижнюю губу, слегка стирая помаду. Глаза стремительно бегают от одного загнутого листочка к другому. –Меня дома, видимо, никто даже видеть не хочет. Сегодня из кабинки звонила. Ох.. такого я не слышала никогда. Даже не знаю, зря я все это наделала или нет.. Но все же.. сама разберусь.. Что я им, маленькая чтоли? А вот если бы я вернулась назад, всю жизнь бы попрекали, как же. Как жаль, что сейчас уже поздно что либо исправить. Листает дальше. И вдруг на сердце внезапно становится непривычно тепло. Губы трогает мягкая полуулыбка. Глаза бегло проходят по тёмным чернилам. Начинает читать откуда-то с середины. –Наконец-то мне удалось охмурить Сашку. И что же, место в своей группе Шишинин мне стопудово обеспечит, даже к бабке не ходи. Хоть где-то пригодился дельный совет матери. Даже не верится. Бродова невольно вспоминает то, что ей так упорно твердила мать, начиная где-то лет с одиннадцати. Она ведь постоянно вбивала в неокрепший ум Анжелы, мол если тебе что-то надо – вешайся тому или иному мужику на шею, да и все, ты в шоколаде, зачем самой лишний раз напрягаться? Кладёт палец между тоненьких страничек. Вслушивается. Слышит какую-то возню на кухне. –Девчонки чтоль там вошкаются?.. И кто их понёс? Ужинали же несколько часов назад. Ай, ладно. Меня оно разве колышет? Махнув рукой, немного ерзает на холодном подокойнике, кутаясь в теплую кофту, что накинута поверх халата. Открывает тетрадку. Глаза мельком пробегают по тексту. Перелистывает парочку страничек. Параллельно записям, то аккуратно выведенным, то размашисто накарябанным, в голове начинают всплывать различные моменты из самого начала ее прибывания в Комбинации. И счастливые и неприятные, от слова совсем. Как она однажды сцепилась с Алёной Апиной, успев даже небольшую драку завязать. Тут же глядит на маленький шрам у самых костяшек пальцев. Оо, у Ленки тогда были необычайно острые ногти. Вот она её и.. огрела, так сказать. Как отдыхать ездили год назад. Девяносто первый год.. Всё еще по уши влюбленный Саша, который постоянно крутился вокруг нее. Тогда это было как никогда на руку. Шишинин заваливал её различными подарками, обходил всевозможных фарцовщиков, тратя бешеные деньги на ту или иную заграничную шмотку. И Таня.. которая несмотря на то, что вытворяла Бродова ранее, относилась к ней добродушно, смеясь в привычной манере. Иванову она открыла для себя не сразу. По началу вообще пробовала промывать Саше мозги, дабы стоять на сцене одной, открывая рот под её фонограмму. За это Анжеле было в особенности стыдно. Девушка и сама не заметила, как Танька начала значить для нее что-то несколько больше, чем простая подружка или коллега. Анжелка невероятно любила сидеть с ней либо на стареньком уютном диванчике, либо на кухне в тёплом приглушенном свете. Когда кто-то суетился в подготовке ко сну, а кто-то и вовсе десятый сон видел. А для неё время словно остонавливалось. И не было вокруг никого и ничего. Оно будто растворялось, исчезало. Только Таня. Одна Таня. Анжела часто чувствовала перед Татьяной какую-то вину, даже если обстановка царила мирная и они увлечённо болтали. Спрашивала у неё переодически, точно ли Таня на неё не обижается. Иванова же, несколько удивлялась, кривовато улыбалась и успокаивающе говорила, что ей совсем не на что таить на Анжелку обиду. Внезапно закрывает тетрадку, от чего по пустой комнате эхо проходит мелкой дрожью. Тихо спрыгивает с подокойника. Подойдя к столу, резко отворяет ящик, закидывая тетрадку глубоко внутрь. Всё. Хватит уже душу травить. Аккуратно прикрывает за собой дверь. Во всей кварире почти нет света, лишь где-то в дали. Очень знакомый. Бродова идёт на тёплый свет, исходящий из кухни. В сердце что‐то ёкает. Но не болезненно, не виновато, а приятно до самых кончиков ушей. Наконец подходит, слегка заглядывая. Видит её. В тот же миг какое-то непонятное чувство начинает бурлить в жилах, распределясь по всему телу. Танечка. Немного сонная и одетая в легкий вишневый халат. Лицо её даже в желтоватом свете отдаёт белизной. Слегка показываются темные синяки под большими зелёными глазами, говорящие об усталости. Да, на Ивановой сейчас, понятное дело, совсем нет косметики. Но это отнюдь её не портит, даже наоборот. Именно так она выглядет более нежной и естественной, от чего в душе начинает ласково щемить. Мягкий, еле заметный румянец покрывает лицо Анжелы в один миг. Танька всё крутится с чайником. Ставит его на синий, невероятно ярко и по родному пылающий, огонь. Бродова всё смотрит на дрожащий огонёк газа в тусклом свете лампочки. Он ей сейчас Татьяну напоминает. Та ведь точно так же сияет среди всей этой одинаково скучной и гнусной серости. –Че, Анжелка, тоже не спится? - выводит из омута мыслей и любования звонкий голос Ивановой, звучащий чуть тише обычного. –Да можно сказать и так. –Тогда давай чтоль вместе посидим? Иди сюда.. И Бродова идёт, садясь необычайно близко и будто бы случайно обнимая Татьяну. Она ничего не говорит. Просто невесомо касается чужой худенькой спины. А Таня не протестует. Лишь слегка прикрывает глаза и улыбается с неким умиротворением. Ещё страница, а быть может и не одна скоро будет исписанна. Бродова точно это знает. Она постарается как можно аккуратней вывести каждую букву, передавая на бумагу весь свой ворох чувств. И среди всех этих чувств определённо есть любовь. Но она не таится где-то в тени а наоборот, пылко туманит разум. В этом Анжелка уверяется с каждой прошедшей минутой.