Save your soul

Джейс убил Сайло. Всего один удар взяв размах молотом как можно больше — и тело невысокого блондина падает. От светлых волос не остаётся даже намека. Белая роба искажается, тут же меняя цвет. Из размозженного черепа вытекает кровь. Джейс тяжело дышит, склонив голову. В висках пульсирует боль, которая кажется отголоском того, что испытал Сайло в миллисекунду до гибели. А испытал ли он хоть что-то? Джейс подтягивает к себе молот, тяжело опирается на него и прижимает ладонь к глазам, сильно давя на закрытые веки. Как же больно. Он отводит руку и смотрит на мертвое тело. Из головы торчат осколки костей. Руки принимают неестественное положение. Но пальцы так и не разжали то, за чем он сюда пришёл. Джейс смотрит на кусочки мозга, которые остались на молоте. Происходит самое страшное: он не чувствует отвращение ни к увиденному, ни к совершенному собой. Перед глазами появляется вспышка. Всё двоится. Всё смазанное и наляпистое, в разводах хэкстековых аномалий и синем свечении хэкс-кристаллов. В эту же секунду глаза будто бы прижигают калёным железом. Джейс не выдерживает, его колени подгибаются и он падает ниц, беспомощно сжимая лицо, горящее пламенем, в руках. Его пальцы судорожно сжимаются на висках, которые вспыхивают давящей болью, будто находясь в тисках. Джейс стонет сквозь сжатые зубы до скрипа эмали. Колени тут же саднит от удара о пол. Нога, когда-то сломанная и неправильно сросшаяся, начинает истошно ныть, тянуть, требовать вернуть её в одно из немногих положений, которые не доставляют дискомфорт. Кости будто стало некомфортно только сейчас, и она решила об этом напомнить, врезаясь в мышцы. Перед сильно зажмуренными глазами скачет калейдоскоп из всех цветов. Одна фигура заменяют другую, один цвет меняется на абсолютно противоположный. Как же ярко. Как же больно. Джейс не может думать ни о чём. Ни о Вестнике, ни о себе, ни о перемещении в пространстве и времени, ни об аномалиях, которые он сам поглотил или которые поглотили его. Силой воли он отводит одну из рук от головы и, будто копируя жест проигравшего в битве борца, бьёт ладонью о пол возле себя. И вдруг боль пропадает. Нога перестает нещадно тянуть, голова больше не раскалывается, глаза не жгут изнутри. Джейс раскрывает их, обводит взглядом упавший молот, кровь, которая медленно растекается вокруг Сайло, его разбитый вдребезги череп. Он вдруг замечает, что кровь Сайло не просто темно-красная, не бордовая и не черная из-за своего обилия — даже она, как и размозженный мозг Сайло, имеет блики хэкстековой аномалии. Бензиновые разводы. Хэкстековая сетка. Он делает судорожный вздох, скалит зубы и шипит от последствий боли, которая осталась в виде воспоминаний, от которых его едва ли не передёргивает. Подняв молот, поднимается и сам Джейс. Весь мир идёт кругом. Следующее видение не заставляет Джейса должно ждать — оно обрушивается на него так же неожиданно, через пару мгновений после того как он приходит в себя, но на этот раз не душит его. Не мучит так откровенно и очевидно. Всего на секунду Джейс видит самого себя, узнавая и свою подранную одежду, и отросшие до безобразия волосы, и грязную бороду, и искареженный молот, и шаткий шаг одной подгибающейся ноги. Это не он, понимает Джейс. Это не будущее, это не предсказание. Это одна из вселенных, где Джейс смог попасть обратно, чтобы остановить Вестника. Видения не перестают ослеплять Джейса, не перестают оглушать его неясными звуками, звучащими то ли из ада, то ли из-под воды. Давление в его глазах поднимается настолько, что Джейс уверен в лопнувшем капилляре хотя бы в одном из глаз. Руки немного сводит судорогой, когда Джейс видит себя из другой реальности. Ноги слабеют. В затылке пульсирует не кровь, а точные удары часовой стрелки. Время идти. Иначе ничего не выйдет. Иначе он не содержит обещание. И он вдруг понимает, что не отсчёт времени, не напоминание о часе так яростно отбивается у него в голове каждую секунду. Это сжатая до неузнаваемости пара слов, отголоски которых ведут Джейса, направляют его и подсказывают. Слов, сказанных тысячи раз одним и тем же человеком во всех вселенных и реальностях. «Я всё исправлю». Джейс делает шаг в том направлении, куда идёт его двойник, которого больше не существует, который, вероятно, не справился. Не сдержал обещание. Следующий он тоже повторяет. И следующий после него. И следующий после этого. **** Джейса ведёт. Как опьяненного, его штормит, он абсолютно вымотан видениями, которые не перестают его преследовать. Сквозь вспышки ярких воспоминаний, принадлежащих ему и не ему одновременно, Джейс замечает общину Виктора своими глазами. Сферические дома, так напоминающие хэкстековые нити. Белая, чистая одежда у каждого челове... существа этой общины. Они все спокойны и уравновешенны. Идеально собранны, но в этой собранности не читается напряжение или тревога — лишь уверенность в себе и, как будто бы, во всём мире. На кислородных баллонах, в инструкции с картинками, люди изображены такими же уверенными и лишенными всех забот. Потому что кислород отупляет, расслабляет мышцы. Вот и получаются люди со смиренными лицами, как у свиней, что идут на убой не ведая этого. Здесь, в самой глубине Зауна, там, где когда-то было сборище умерших и умирающих, происходило то же самое. Они не спаслись, когда Виктор предложил им кислородные баллоны. Они смирились. Расслабились. Молот в руках тянет к земле неумолимым грузом. Он кажется тяжелее, чем когда-либо до этого. Молот не был таким тяжёлым, когда раздробил коленную чашечку Джейсу. Джейс подходит к самой общине. К самому входу. Он не видит лица человека, который его встречает, но чувствует на себе взгляд Вестника, пусть глаз его здесь и нет. К горлу подступает тошнота, когда одно из тысяч и сотен тысяч видений вдруг отличается от всех остальных. Одна из его вариаций убила этого мужчину при входе в общину, как только почувствовала присутствие Вестника через чужое тело. «Стражник» не просит Джейса оставить оружие, хотя несколько раз в других измерениях он это сделал — Джейс это увидел в двух или трёх непрекращающихся бликах. Глаза от таких быстрых кадров, сменяющих друг друга со страшной скоростью, устают и перегружаются. Их хочется закрыть, что Джейс и делает, как только делает несколько шагов по общине. Прижимает горячую ладонь к глазам, трёт их, будто пытаясь вдавить внутрь черепа, и низко стонет от мгновенной боли в затылке, где роем пчел гудит всё то же обещание. «Я всё исправлю». Джейс идёт дальше, улавливая на себе взгляды. На него оборачиваются так же, как оборачивались те марионетки, застрявшие в вечной темноте со своим создателем. Джейса тошнит из-за карусели своих-чужих воспоминаний. Его взгляд вдруг теряется, он не может увидеть ничего, кроме этих вспышек. Напуганный бредом сознания, Джейс физически чувствует опасность, которая должна его окружать. Все здесь — ненастоящие. Разума в них ни у кого не осталось, они больше не люди, и если Вестник прикажет им, они разорвут Джейса на части, даже не задумываясь о глубине аморальности приказа. Тревога вдруг сковывает разум Джейса, берёт его под контроль сильнее, чем мог бы взять Вестник. А ведь он может. Прямо сейчас. Джейс дёргается в сторону, когда кто-то пытается к нему прикоснуться. В этом несостоявшемся прикосновении к плечу Джейс видит Виктора, который близко, но не за его спиной. А если за его спиной? А если Вестник понял, что Джейс хочет сделать, а если он даже увидел того Виктора, познавшего цену своей миссии, которая оказалась неправильной? Тот Виктор в глубокой старости, в которую он обречён быть запечатанным на век, положил руку на плечо подчинившегося Джейса из своей реальности, чтобы перенести его, этого Джейса, сюда. Нет, если Виктор подчинит его, то всё пойдёт крахом. То Джейс не содержит обещание. То Виктор, обречённый скитаться в одиночестве, поймет свои ошибки слишком поздно и не исправит их больше никогда. Даже закрыв глаза, Джейс видит фиолетовый и зелёный, и чьи-то глаза, которые будто выцвели и потеряли нужный окрас, и синий цвет отданного когда-то пледа, и серый рунический камень, чей символ руны меняется-меняется-меняется... Джейс слепо делает шаг вперёд, но больная нога спотыкается, он слышит чей-то судорожный и испуганный вздох, активирует молот, готовый выстрелить из него импульсным зарядом в нападавшего, открывает глаза и... Девочка, сидящая на коленях и собирающая что-то с пола, замирает. Её ресницы быстро хлопают, но в один момент взгляд и язык тела меняются на нечто более расслабленное. Она пытается улыбнуться Джейсу. Джейс видит, как один из его предыдущих вариаций убивает эту девочку. Всё-таки стреляет в неё, увидев демона в теле ребёнка. Она поднимается с земли, не отряхивая пыль с колен. Протягивает руку Джейсу, будто предлагая ему помощь. Джейс отчаянно сильно хочет выстрелить, просто чтобы снова увидеть хэкстековую сетку, которая отразится в крови этих существ. Ведь это больше не люди. Они утратили человечность, чтобы сметь назвать себя человеком. Но Джейс опускает молот, на краях которого всё ещё видны следы засохшей крови и головного мозга Сайло. Он берет её за руку, и она осторожно обхватывает два его пальца. Она аккуратно тянет его в нужное направление. К самому большому из сферических домов. Джейс и сам знает, куда идти, хотя видений становится всё меньше и меньше. Они будто угасают, растворяются. На деле же Джейс понимает: не все его версии смогли сюда дойти, не сжавшись и не подчинившись ещё до того, как предстали перед Вестником. Девочка отпускает руку Джейса, в её взгляде снова мелькает тень сознания, которое в ней постепенно пропадает насовсем. В них всех. На место, куда она привела Джейса, девочка смотрит, как на священный храм. С благоговением пробегается глазами по узорам, но при этом не пялится прямо, будто боясь осквернить своим лишним взглядом обитель их пророка. Вестника. Джейс заходит внутрь. Он идёт на свет, а не по стопам предыдущих Джейсов, ведь количество видений и впрямь уменьшается. Джейс делает последний, тяжёлый и полный усталости шаг, перед тем как замереть перед ним... Останавливается он, едва ли заставив себя не завалиться на молот, не смея опустить его на землю полностью. Он не может отвести взгляд. Не теперь, когда видит только он, а отголоски чужих увиденных мгновений не прерывают его собственные. Виктор стал тем, кем всегда хотел быть. Широко распахнутые глаза Джейса бешено бегают по Вестнику, запоминают его с жадностью и восхищением. В уголках глаз скапливаются слёзы. Хотел бы Джейс прийти сюда только для того, чтобы Вестник — как и обещал ему через Сайло ещё в хэкс-вратах — показал ему, чего он успел достичь. Но это непозволительная роскошь. Джейс активирует молот, и тот с ржавым треском металла открывается полностью, выставляя импульсивный заряд хэкстека, которым выстрелит. Вестник висит в воздухе. Левитирует так, как будто это не является чем-то из детских сказок или невероятных рассказах о Аркейне. Его лицо, которое выглядит здоровее, чем когда-либо до этого, хмурится. Вестник чувствует энергетику, исходящую от Джейса. В Джейсе слишком много сожаления и холодной уверенности, которая даётся ему с трудом, чтобы думать, что он делает что-то хорошее. Но это так. Пусть и заставить себя сделать это кажется пыткой. Джейс поднимает молот, что весит больше, чем он может осилить. Возможно, это терзания совести, которые иррационально преследуют Джейса, давят грузом на его плечи. Веки Вестника дрожат, еле заметно приоткрыются, смотрят на Джейса с неверием и даже страхом. Его зрачки, что когда-то были янтарного цвета, как хороший настоявшийся виски, а может, как стоячие воды в Зауне, сейчас кажутся побледневшими, ненастоящими. Уже сейчас Вестник мог бы взять под контроль весь Рунтерр, найди он в себе желание и мотивацию для этого. Но на Джейса он смотрит загнанно и разочарованно. Его губы искривляются, будто он судорожно выдыхает от испуга, так же, как та девочка, на которую Джейса направлял молот пару минут назад. Джейс предал Виктора прямо сейчас, спасая его в будущем. Видений больше нет. Вообще никаких. Никто не заходил так далеко. Никто не стрелял в Вестника. В Виктора. Никто не убил его, пусть и обещал всё исправить. «Я всё исправлю». Никто... Нет. Был один Джейс, который всё же сделал это. Сделал выстрел. Осознание ошибок своего двойника сваливаются на Джейса чем-то невероятно простым и лёгким. Будто только и ожидая подтверждение своих догадок, Джейс продолжает смотреть на Вестника едва ли не с таким же невинным упоением и безграничной благодарностью, как его приспешники. И Джейс стреляет. Заряд силы хэкстека разносит крышу здания, но осколки и обломки не падают вниз, не ударяются о землю возле Джейса, не ранят его самого. Они зависают в воздухе также, как и Виктор, в которого Джейс не выстрелил, ведь отвёл руку в сторону. Виктор изумлённо смотрит на Джейса, непонимающе пытается узнать, почему он не убил его. Джейс сводит брови в хмурую линию и кажется мрачнее, чем когда направлял молот на Вестника так очевидно враждебно. Пальцы разжимают рукоять молота, и тот с грохотом валится на землю возле его ног. Джейс разворачивается и уходит прочь, будто в голове всё это время не звучали наставления всех его прошлых версий. Будто он не хотел убить Вестника, чтобы спасти Виктора. Потому что был Джейс, который выстрелил, но ничего не добился. Тот Джейс погиб вместе со всем Рунтерром. Джейсу приходило видение об этом, и оно подействовало отрезвляющей пощечиной, чей звон повис в воздухе и оглушил его на мгновение. Он понял истину. Понял, как сдержать обещание. Джейс покидает Вестника. Оставляет молот, как будто от него не зависела жизнь Джейса так много раз. Во всём теле: в до этого подгибающихся от усталости ногах, в невыносимо тяжких руках, которые банально поднять было сложно — вдруг появляются силы, чтобы уйти. Бремя убийства человека, связь с которым нельзя было бы обозначить однозначно простыми словами, отступает, а вместе с этим пропадает и тянущая к земле слабость. Джейс выходит из сферообразной лачуги, облокачивается плечом о неровный выступ. Глубоко вдыхает воздух. Чистота кислорода пьянит. Джейс видит, как вдали неведомый никому зверь стоит возле тех, кого он знает. Кейтлин, Вай, Джинкс и незнакомый до этого ребёнок. Никто из них не похож ни на одного из членов общины Вестника. Это успокаивает, но истинного спокойствия он себе позвонить не может. Тело раненого, но не убитого солдата протягивает свою руку, меж пальцев сжимая рукоять огнестрела. Джейс хочет сделать рывок, крикнуть что-нибудь своим друзьям, дабы те, обернувшись, увидели опасность. Он делает шаг вперёд, но тело его слушается плохо, пусть те сбивающие с пути и мыслей видения и растворились, будто их и не было. Он не успевает. Но выстрел предотвращает кое-кто другой. В этот самый момент зверь с ревом срывается с места, будто почуяв запах пороха, а может, запах кипящей крови в последнем желании умирающего. Это длится не дольше секунды но... Вид разорванного на части трупа подталкивает тошноту выше, заставляет её встать в горле комом. Джейс не отводит взгляд из-за трусости — он поднимает его, зная, что не он единственный стал свидетелем. Так и есть. Чуть дальше, за общиной, стоит Амбесса Медарда, а за её плечами — её верные солдаты. Джейс задаётся вопросом: не мучают ли их моральные дилеммы? Их генерал меняет сторону по щелчку пальца, а они покорно следуют за ней, не задавая вопросов, не возражая. Прямой показатель, что избавлять человечество от выбора не нужно: некоторые и сами это сделают. Солдаты ничем не отличаются друг от друга. За масками их лиц не видно. За копьями и щитами нельзя распознать их фигуру. Кажется, даже рост у всех одинаковый. Они безлики, будто тени. Медарда выкидывает руку с мечом вперёд, её лицо искажается гримасой единственной формы скорби, на которую способны солдаты и офицеры, давно позабывшие, что такое жизнь вне кровавых битв. Месть. Чтобы спасти, не обязательно нападать. Поэтому Джейс оставил свой молот, поэтому покинул Вестника, поэтому отрекся от последнего (единственного) желания потерявшегося и на веки заточенного в цепях одиночества старого друга. Поэтому Амбесса и её армия напали с рвением убить, как у гончих собак. Ведь спасать им было некого. А Джейс попытается спасти. Попытается исправить. Когда с боевым криком на него несётся один из солдатов ноксианской армии, Джейс, не имея права отказаться от сражения, вырывает какое-то оружие из разжатых пальцев ближайшего мертвеца и выстреливает солдату в одно из немногих уязвимых мест металлической брони. **** Они бежали в отступлении. Джинкс шла, сильно хромая, слишком гордая, чтобы попросить подставить плечо, но то и дело находила взглядом ребенка, что плелся прямо возле неё, не отходя ни на шаг. Члены общины Вестника сдерживали силы яростных солдат так как умели – с гуманистическим настроем. Странно. В этих существах, на чьих лбах сияли отпечатки трех пальцев, человечности больше не было, в отличии от того же гуманизма. Армия Амбессы замерла на месте, будто позабыв все минувшие сражения, когда появился сам Вестник. Его посох не был обязательным элементом, как когда-то трость для Виктора, он лишь показывал статус всем остальным, а своему обладателю служил напоминанием о прошлом. В Вестнике осталась сухая ностальгия. Виктор всегда поддавался чувству сентиментальности в маленьких жестах, в простых вещах и незаметных для всех окружающих действиях. Но Джейс это замечал даже тогда, когда не замечал сам Виктор. Джейс чувствовал, как десятки чужих глаз, объединенные одним взглядом, выжигали дыру в его затылке. Вестник смотрел им в спины, даже если не поворачивал голову в ту сторону, куда они уходили. Вестник вел переговоры с Амбессой. Абсолютно нечестные. Ноксианцы никогда бы не бросили своё оружие на грязную землю, никогда бы не сдались и не дали бы возможность почти побежденным врагам уйти живыми, не заплатив плату за отобранную жизнь их товарища. Но перед Вестником они преклонили колени, отбросив винтовки, копья, ножи и пушки в сторону. Амбесса, кривя губами и душой, пошла на сделку с Вестником. Джейс поморщился, когда раненая Вай, которую он помогал Кейтлин тащить, судорожно дернулась в его руках и они втроем чуть не упали. Зверь, к которому тянулись Вай и Джинкс, когда Джейс уронил молот себе под ноги, не пошёл с ними — не хотел. Оглянувшись в последний раз на общину, от которой они отдалялись, Джейс бегло успел пересечься взглядом с тем самым рыжеволосым стражем, что охранял гору оружия при входе в культ Механического Вестника. Мужчина кивнул ему так, как обычно кивают своим должникам. Вестник дал им уйти. Виктор отпустил их. «Ненадолго», – точно знал Джейс. **** Джейс ждал его так, как обычно ждут дождя. И нехотя, и желанно одновременно. Чувство того, как время утекает, испытывало Джейса на прочность часами. Игралось с ним. Дразнило. Он стоял у распахнутого окна своей комнаты, подставляя лицо под ночную прохладу. Нежный ветер забирался ему в волосы, путался в отросших прядях, которые Джейс смог вымыть впервые за несколько месяцев, проведенных вдали от всего и всех. Ребра болели – на них расцветали синяки такого же темного цвета, как и на локте правой руки. Сегодня днем он говорил с Мэл. Она изменилась. Изменился и он сам. И это очевидной правдой давило на них. Возведенная гневом недосказанность зависла над ними, заполнила весь зал Совета, который, пусть его уже и восстановили после взрыва, всё ещё врывался в память Джейс обломками крыши, не осевшей пылью, криками и кровью. А ещё Мэл ни за что не оправдывалась. Ни за свои силы, которые нашла в себе, ни за свои действия и поступки. Она оставляла в душе странный осадок, будто Джейс никогда её не знал. Будто даже тогда, когда они были особенно близки, она вела какую-то свою игру. Джейс бы этому не удивился. Но и не ставил это в упрек. Его интересовало лишь собственное спасение с того взрыва в Совете. Ответ пришел сам. Он явился золотыми нитями на лице Мэл. Своей напряженностью в воздухе. Ощущением мелких иголок под пальцами, когда в пылу неприятного разговора Джейс приблизился к ней. Аркейн защищал своё дитя, что получило дар. Лампа, горящая в комнате Джейса, вдруг замигала. Джейс тут же оборачивается, смотрит на неё внимательно, его сердце начинает колотиться немного быстрее. Примерно с той же скоростью, с какой рябит свет. Последнее, чего он бы хотел – вновь повстречать темноту лицом к лицу. Тот самый мрак, что пришел с ним в другую временную линию, не должен был прийти вместе с ним в эту. Ведь там скрыться от него было невозможно. Даже хуже – его невозможно было понять. Тогда в другом мире темнота поглотила Джейса, обняла своими бесконечными руками, облизала с ног до головы, затекла в каждую царапину и трещинку на теле. Залезла в душу. В голову. В мысли. В той темноте не было видно своих рук: они растворялись в черном цвете. Растворялся он весь. Джейс не уверен, сможет ли он когда-нибудь самостоятельно выключить свет ночью. В голову приходит другая мысль: «Я вряд ли буду в этом “когда-нибудь”». Это успокаивает. Джейс смотрит на рябящую лампочку менее встревоженно. Его плечи расслабляются. Он снова отворачивается к окну. К этому времени сигарета в его пальцах уже дотлела и потухла. Джейс выкидывает её. Берет очередную сигарету. Подпаливает, делает короткую затяжку. И даже не смотрит в сторону, когда едва слышные шаги останавливаются слева от него. А ведь дверь в его комнату даже не скрипнула. Ведь ни одна из досок на полу не заскрипела. Но атмосфера стала тяжелой. Тягучей, точно нуга. Джейс научился распознавать адептов, владеющих силой Аркейна. У него было для этого достаточно времени. – Ты хотел меня видеть. От голоса Вестника по коже идет холод. В нем слышатся металлические нотки. Сталь. Отстраненность. Джейсу она не нравится больше, чем то предложение в зале Совета о возобновлении «партнерства». От Вестника разит разочарованием. Джейс кивает. – Да. Хотел. Вестник смотрит на него так, что Джейс не в праве приписать ему какую-то эмоцию. – Зачем? Джейс делает большую затяжку, позволяя дыму впитаться ему в одежду и в легкие. – Ты должен остановиться, – Джейс не угрожает, в его голосе нет ни злобы, ни злости. Даже предупреждения, присущего угрозам. Это больше походит на совет. – Ни к чему хорошему это не приведет. Вестник сводит брови. Отказ в зале Совета ему не понравился, но теперь, когда Джейс ещё и требует от него подобного… Должно быть, через призму Вестника это воспринимается враждебно. Джейс может его понять. Правда, может. Вестник молчит. Драка здесь была бы очень кстати. Два человека, потерявшиеся и потерявшие друг друга, наконец находят свои физические оболочки, но, не сойдясь позициями и мнением, что поменялись за долгое время разлуки (что началась задолго до того, как они материально оказались по разные стороны вселенных), затевают войну, в которой никто из них не выйдет победителем. Но это уже было. Вестник об этом не знает, да и знать не может, но Джейс-то помнит всю ту необъятную неразделенную печаль в уголках глаз и посреди настрадавшейся души того, кем Вестнику предстоит стать. Нет. Джейс пообещал, что этого не случится хотя бы в одном из тысяч миров... Да и вторая драка за день будет для Джейса невозможной. Одна из верных бездушных кукол с частью сознания Вестника имела боевые навыки лучше, нежели сам Джейс. Особенно у безоружного. Джейс благодарен Мэл, что была рядом, хотя он и знал сухим фактом: Виктор бы не позволил его убить. – Вы убили моего человека, – говорит Вестник. Джейс пожимает плечами, продолжая курить и наблюдать за тлеющим кончиком сигареты. – Иначе он бы ушел назад в общину. Показал бы другим наивным и жаждущим… «спасения» людям, где вы находитесь. И ты бы завербовал и их тоже, – Джейс стряхивает пепел, и несколько мелких частиц липнут к его пальцам. – То есть, убил бы. Вестник качает головой. Джейс видит это периферийным зрением и поворачивается к нему. В этом коротком жесте Джейс видит именно Виктора, который, не согласившись с очередным его высказыванием, морщится, как от лимонной кислоты, хмурится, вскидывает брови. Использует всю свою мимику, на которую способен. А после добивает своей гневной тирадой, на которую невозможно найти дельный аргумент. Вестник всё ещё красноречив. Это всё ещё Виктор. – Я делаю то, чего не смогли сделать мы вдвоем, – ровным тоном поясняет он. – Теперь я в праве найти искупление не только для себя, не только в целях… эгоизма. Я наконец понял причину всех неудач в нашем социуме. Я... вижу это так четко, как никогда до этого не видел. Весь этот скрытый смысл сообщений на рунах, всё то, что шептало хекс-ядро, – Вестник смотрит прямо на Джейса, не скрываясь, не уходя. Он говорит забвенным, праведным голосом. В своих словах он не находит всего того ужаса, что разрастается внутри Джейса от услышанного. То, что для Вестника очевидно, для Джейса пугающе. – Человечность ведет за собой неизбежные ошибки. Сама наша сущность. Наши эмоции… ярость, сострадание, ненависть. Две стороны одной неидеальной, неточной, больной и неизменно разрушающейся медали. Во рту пересыхает. Джейс смотрит на Вестника неуверенным взглядом. На секунду усомнившись в словах мага о том, что он его послушает. Джейс сжимает обветренные и потрескавшиеся губы в тонкую линию. – Если всего этого не будет: неидеальности, эмоций. Человечности. Тогда всё существование будет бессмысленным, – Джейс пытается найти во взгляде Вестника малейшее колебание. Малейшую неуверенность во всём этом плане. В этой речи. – Я видел твои слова в действии, Виктор. Вестник не верит. На секунду его взгляд стремится за плечо Джейса, будто там кто-то стоит с подсказкой о том, что ему теперь делать с этой информацией. И впрямь. Кажется, Вестник даже немного склоняет голову, выказывая согласие пустоте за Джейсом. Джейс не дает Вестнику задать вопрос, отвечая на него без формального уточнения: — Ты видишь, что я изменился. Одна из хекстековых аномалий перенесла меня в тот мир, где все твои слова стали правдой. Ты буквально… выжег всю почву под ногами. От Пилтовера, Зауна и всего Рунтерра ничего не осталось. И снова этот нерешительный взгляд в никуда. Джейс коротко оглядывается, но никого не видит. В тот день, после того как Виктор очнулся после взрыва в Совете, он тоже часто вглядывался в пустые углы. Тогда Джейс думал, что он делал так, чтобы не смотреть на него. Вестник встречается с ним взглядом. Выглядит он напряженно. Призрачно. Одно неправильное слово – и он исчезнет. Растворится в наэлектризованном воздухе. – И как же ты вернулся обратно? Каждое выдавленное сквозь сжатые зубы слово – вызов в чистом виде. Джейсу не разрешено ошибиться. Ошибка повлечет за собой тот мир, в котором ему пришлось находиться долгие недели и месяцы. – Мне помог ты. Потому что посреди развалин остался один. Среди руин. Среди трупов людей и тех марионеток, которые не жили и даже не существовали больше – потому что были пустыми. Бездушными, – Джейс сглатывает ком в горле. Он помнит те отпечатки людских тел на стене, которые замерли в вечной неподвижности. Они впечатались в здание пеплом и прахом. Две фигуры – большая и маленькая. Они выглядели так, будто слились друг с другом прямо перед смертью. Как страшно может выглядеть простое объятие. Был ли это отец с дочерью? Или мать с сыном? А может, они были и не знакомы вовсе – просто взрослый человек пытался успокоить чужого ребенка в последний раз перед всеобщей гибелью, а ребенок, пытаясь укрыться от страха, прижимался к неизвестному ближе. – Ты буквально создал себе заточение, в котором провел годы и даже столетия, ведь не мог этого исправить. Знаешь, о чём просил меня тот Виктор? Он заставил меня поклясться, что я дам покой хотя бы одной из его версий во всех вселенных. Потому что для себя он этого уже не ищет. Для него это уже невозможно. Вестник опускает хмурый взгляд в пол, о чем-то думает. Он не смог бы найти в словах Джейса даже тени лжи: тот ни разу не солгал. – Я не могу поверить тебе на слово, – наконец-то отзывается Вестник. – Я мог бы увидеть то, что видел ты. Если бы ты мне только дал возможность прикоснуться к твоему сознанию, я бы смог понять, уловка это или нет. А ведь Вестник на распутье, понимает Джейс. Виктору всегда была присуща упертость и гордость – это, по большей части, было единственным, что он имел всегда. Начиная с тяжелого и голодного детства и заканчивая временами в лаборатории. Отказаться от своей уверенности ему было сложно даже в незначительных мелочах. Что уж говорить теперь, когда развращающая сила текла по его венам вместо крови, а в блеске его глаз было меньше настоящего сознания и больше наваждения. Ещё немного, и у Джейса выйдет. Ещё немного, и его клятва перестанет быть пустым звуком отчаяния и надежды. Но Джейс не может рисковать. Он облизывает пересохшие губы. Смотрит с неподдельным сожалением. – Я не могу тебе доверять. Вестник и так это знает. Понял по вздоху раскаяния Джейса. Он разочарован в Джейсе, вот уже в тысячный раз. Джейс не уверен, сможет ли он его когда-нибудь лишь раз не подвести – кажется, это получается у него мастерски хорошо. Глаза Вестника темнеют. Золотой ободок зрачка, его настоящий цвет глаз, блекнет, словно в тумане. – Значит, мне так судилось. И не будет мне покоя, Джейс, из-за тебя, – отстраненность Вестника отзывается у Джейса тупой болью. Но не такой, о которой обычно пишут в бульварных романах. Никаких покалываний в сердце, никакого сжатия в груди. Слова Вестника ощущаются как удары на поражение, а не на демонстрацию силы. Как вырванный клочок волос, как резкий толчок в живот, как втирание соли в кровоточащую рану. Равнодушие – худшее, что Джейс может получить от Вестника. – Ты должен был оставить меня мертвым. Джейс бы этого никогда не признал. Никогда и ни за что на свете он бы не пожалел о тех действиях. Да, его решения были эгоистичны, да, они были полны чувства вины. Джейс повторил бы это, если бы пришлось. Потому что, когда первая пыль в Совете после взрыва рассеялась, когда Джейс смог оторвать взгляд от Мэл, с которой они были единственными, кто не пострадал, его взгляд нашел Виктора. Он лежал на обломках, его конечности были вывернуты, как у безвольной тряпичной куклы. Его глаза были распахнуты. Но зрачки, застыв на одном месте, больше не скользили по руинам зала. Потому что, когда Джейс нес его на руках в лабораторию, Виктор уже был мертв. Мёртв. Мёртв... В тот момент, пытаясь нащупать пульс, которого не было, это страшное слово мигало в голове Джейса гигантской красной надписью. Джейс смог бы принять всё. Он смог принять раскаяние мага, который свершил худшее и который был вынужден казнить себя до окончания веков. Он смог принять вражду и гнев Вестника. Джейс мог сделать то, на что редко способны люди. Он мог понять и простить раз и навсегда. Джейс мог бы пожертвовать собой, и в нем не нашлось бы сомнений перед лицом смерти, приди она рука об руку с Виктором. Он смирился бы с миром, где не будет никого и ничего, где всё взорвется и расщепится до малейшего атома. Лишь бы не остаться там, где Виктора не будет. Лишь бы не оставить Виктора одного. Вестник ослеплен хэкстеком также, как когда-то Виктор был ослеплен болью своей болезни. Поэтому он не видит ничего из того, что ему готов отдать Джейс. Свою душу, свой разум. Себя от кончиков волос и до костного мозга. Но пойти на это он готов ради Виктора. Не ради Вестника. – Мы оказались в сложной ситуации: я не поверю тебе так просто, а ты не доверишься мне, – Вестник поворачивает голову к открытому окну. Начинает светать. Горизонт затапливает первыми, холодными лучами солнца. Он слабо усмехается. – Как я и сказал. Единственный людской порок… Ты не смог не воскресить меня, потом не смог убить, а сейчас тратишь своё и моё время впустую. Зачем ты позвал меня? Джейс не верит, что это так сложно понять. Но он готов повторить это десятки сотен раз, лишь бы быть хоть единожды услышанным. – Это не порок. Красота и есть в несовершенстве. Именно оно делает нас теми, кто мы есть. Это… неразрывная часть всего. Вестник ежится. Его плечи сводятся будто от холода. Джейс помнит, что Виктор сказал ему, когда он всучил тому это одеяло. Электрический импульс. «Холод – неуместное слово». А сейчас свободной от посоха рукой он сжимает край того самого одеяла, будто ища тепло. Виктор всегда был сентиментальным, особенно, когда не замечал этого. Вестник коротко ведет головой, словно в попытке уклониться от чьих-то прикосновений или чьего-то присутствия. – Это не ответ, – замечает Вестник. Джейс почти перебивает его и говорит абсолютно открыто: – Я люблю тебя. Вестник кажется сбитым с толку и в попытке это скрыть хмурится, бегает взглядом по всей комнате Джейса. Лишь бы не встретиться с ним взглядом. Зрачки Вестника обведены золотым цветом снова. – Это не… Губ Джейса касается мягкая улыбка. Нежная, с приглушенным трепетом. – Я скучал, – тише говорит Джейс, обремененный страхом разрушить это мгновение. Разбить на осколки всю интимность простых слов и сложных признаний. Вестник выдыхает дрожащий вздох, словно после удара под дых. Всё ещё не смотря на Джейса, он отшатывается на шаг назад, и это движение кажется настолько шатким, что Джейс не может не вспомнить такие же резкие шаги Виктора в особенно плохие из-за болезни дни. Вестник хватается за посох так же крепко, как Виктор держался за свою трость, что медленно заменилась костылём. Вестник смотрит в сторону – Джейсу даже кажется, что его плотно сжатые губы что-то бормочут. Даже если и так, эти слова предназначаются явно не Джейсу. Джейс терпеливо ждет. Дает всё время мира, пока Вестник не собирается обратно в уверенную и точную фигуру. Он распрямляет плечи, белые пряди волос стекают вдоль впалых скул. Джейс не верит этому напускному пафосу. Не верил и до этого, а сейчас лишь убедился. – Я должен идти, – сообщает Вестник. И, не дожидаясь какого-либо ответа, он разворачивается и отходит от окна и Джейса на несколько метров. Но вдруг замирает. Повернув голову, но не обернувшись полностью, он кидает свое наблюдение с пренебрежительной легкостью: – Ты вернулся в Город Прогресса, Джейс, с неограниченными возможностями и материалами, – в чужом голосе чудится надменность. – Так что можешь сменить эту самодельную конструкцию на пристойный ортез. Джейс усмехается. Металл, отдающий в тоне Вестника, это не вольфрам или иридий. Это золото, что известно своей мягкостью. Он бы хотел что-нибудь ответить. Тоже сделать замечание. Но стоит Джейсу моргнуть, как Вестник исчезает. Он переводит взгляд на подоконник, на котором лежит почти опустевшая за вечер пачка сигарет. Он вдруг смотрит на свою больную ногу, на которую даже не пытается встать полноценно, – та едва ли касалась пола. Механическими движениями, даже не отдавая до конца отчёта своим действиям, Джейс стягивает с больной ноги ту самую «самодельную конструкцию». И, пообещав себе приобрести нечто более «приличное», садится на подоконник. Смотрит в окно и одновременно с этим не сосредотачивается ни на чём, закуривает последнюю сигарету. Позже, когда уже ни одна мысль в голове Джейса не кажется ему трезвой из-за усталости, он бредёт в постель. Зажмуренные глаза ничего не видят, слабость во всем теле тихо пульсирует неприятной тупой болью, неприятно жжёт свежий синяк на ребрах. Больная нога тянет. Джейс не хочет думать о том, как у них было до этого. Уж тем более, не хочет вспоминать. У него была целая вечность на это, и сейчас уже нет смыла изнурять себя очередными словами, брошенными когда-то на ветер, действиями, сделанными не подумав. Настало время исправлять всё это, а не рассматривать с каждой стороны свой косяк, загоняя в худшую ловушку из всех – в свой разум, полный самобичевания, жалости к себе и вины перед Виктором. Пора бы через это переступить и заснуть. А завтра с новым днём попытаться убедить Кейтлин, как шерифа Пилтовера, приказать эвакуировать гражданских из города. А потом попытаться убедить беспокойную маму уехать в безопасное место. А после попытаться убедить Виктора остановиться. Джейс видел, как Виктор смотрел на него, видел, как в нём поселилась неуверенность. Как она начала царапать ему глотку в момент, когда тот пытался отстоять свою позицию. Джейс знает, что Виктор чувствует. А ещё Джейс знает, что Виктор будет чувствовать, когда вместо Пилтовера останется горсть пепла, а место его жителей займут задеревеневшие трупы. Нужно отпустить всё это хотя бы на два-три часа. Они необходимы Джейсу для выживания. Его и так слишком часто мучала бессонница в Бездне. Но мягкие, почти ненавязчивые воспоминания приходят вместе с уколом спокойствия. Вот они с Виктором, пьяные и молодые, заваливаются к Виктору домой. Проект «Хэкс-врата» был одобрен. Они отпраздновали это распитой на двоих бутылкой виски. Джейс не помнит, как именно, под каким предлогом, с какими обещаниями они оказались в нищенском районе Пилтовера, прямо возле моста в Заун. Виктор лишь фыркнул: «Посмотришь, Талис, как живут простые смертные». Проходит меньше часа, когда из состояния «пьяные» они переходят в состояние «завтра мы не вспомним ничего, а если и вспомним, будем стыдиться этого всю жизнь». Но стыда в этот самый момент не существует вовсе. Они сидят на полу возле дивана. Два граненых стакана с ужасно пахнущим самогоном из Зауна стоят на маленьком журнальном столике. Виктор рассказал Джейсу какую-то историю про этот столик – то ли краденный дважды, то ли трижды. Джейс уже и не вспомнит. Они играли в карты на раздевание до тех пор, пока не остались лишь в белье. Виктор сказал: «Зауниты никогда не играют честно», когда Джейс заметил, что тот положил на стол одну и ту же карту уже два раза к ряду. Веселые дурные усмешки разрезали их лица. Голова шла кругом, заполнялась туманом стремительно быстро – еды у Виктора не было, самогон они запивали водой из-под крана, которая оставляла на языке железный привкус. Это была та ночь, когда Виктор ещё не носил ужасающий корсет, а Джейс ещё не примерил двуличие политика. Это была та ночь, которую они запомнили лишь обрывистыми моментами. Вот алкоголь, вот карты, вот неразборчивое бормотание, вот звенящий смех. Целовались ли они в ту ночь? Джейсу хотелось бы верить, что да. Джейс помнит свои ощущения в конце той ночи. Например, когда он вырубился прямо на полу, ему было холодно от сквозняка. Но этот холод не продлился долго, когда мягкий плед едва ли различимо опустился на его плечи. Джейс помнит только ощущения тонких пальцев в его коротких, но запутанных волосах. Помнит, насколько призрачными казались те прикосновения – будто мираж. Джейс засыпает и теперь заходится умиротворенным сном без сновидений, как и мечтал так долго. И, когда он чувствует касание холодных пальцев к своим волосам, Джейс уверен, что это лишь фантомное ощущение, пришедшее с далёкими воспоминаниями, когда жизнь казалась простой и понятной. Когда он и Виктор были просто наивны и счастливы. Когда Джейс ещё ни разу не подвёл Виктора, а Виктор ни разу не ставил на кон жизнь – ни свою, ни чужую. Джейс засыпает, поддавшись утешающей ностальгии. Джейс засыпает, не обращая внимания на пульсирующую руну, впившуюся в его запястье. Джейс засыпает, пока сквозь его отросшие пряди ласково скользят ледяные пальцы чужих рук, впутывая в его волосы мягкое фиолетовое свечение. ***** Несколько дней было тихо. Обманчивое спокойствие опьяняло, дарило ненастоящее чувство безопасности – ничего же не происходит, зачем переживать? Не поддаться этой иллюзии было непросто, но эту роскошь ни Джейс, ни Кейтлин с Мэл себе позволить не могли. Труп марионетки Вестника дал советникам и остальным фамильным домам стойкое понимание, что всё только начинается. Если существует некто, кто способен забрать у человека человечность и вселить в опустошенное от души тело своё сознание, идеи и желания, стоит ли долго ждать сложа руки, пока этот некто не возжелает забрать души и тела каждого из них? Реакция у людей была именно та, на которую Джейс и рассчитывал. Страх и опасение не заставили себя долго ждать. Эвакуационные дирижабли отбывали быстрее, чем успевали наполниться людьми. Пусть уходят. Пусть все граждане уйдут как можно дальше, именно этого нужно было добиться. Никто не намерен размениваться жизнями в случае чего. Организовать эвакуацию было относительно просто. Единственная сложность заключалась в том, чтобы убедить в её необходимости конкретного человека, а не толпу и так перепуганных армией Ноксуса и измотанных терроризмом людей. – Ты не можешь оставаться здесь, – твердой уверенности в Джейсе было достаточно для таких утверждений. Он стоял в доме своей матери, жилище которой оставалось прежним. Неизменный уголок всей вселенной. Всех вселенных. Джейс бы не удивился, если бы в Бездне, среди разрухи и руин, эта квартира осталась бы неприкосновенной. Джейс оглянулся. На стенах висят фотографии: отец, сама Химена, Джейс. Рамки припорошены пылью именно такой толщины, какой они были покрыты всегда. Прошло три месяца с того времени, как аномалия хекстека его забрала. Именно столько, а может, даже немного больше, он и не виделся с матерью. Джейс уже и не припомнит. Квартира была прежней. Наверное, детская комната Джейса хранила в себе все его оставленные вещи в том же порядке, в котором они и были оставлены. Точно так же было и после смерти отца. Отец исчез – его вещи остались в шкафах, сервантах, ящиках. Химена ценила стабильность. Поддерживала её в мелочах. Химена смотрела на него странным взглядом. Рассматривала с ног до головы, будто до конца не знала, кто перед ней стоит, как обычно бывает, когда какой-то прохожий вдруг заводит с тобой разговор и ты пытаешься понять, знал ли его раньше. Её взгляд пробирал до неловкости. Несмотря на стойкость голоса, Джейс не поднимал головы. Не смотрел на маму, будто стыдливый ребенок, боящийся наткнуться на суровость своего родителя. Был ли это стыд? Безусловно. Банальный, неприятный, царапающий совесть своими цепкими когтями. – Джейс, как ты можешь заявляться… вот так и просить меня о подобном? – голос у матери надломлен. Обескуражен. Напуган, как если бы она говорила с призраком, а не с сыном. Возможно, в её глазах это так и выглядит. Её голос мягок и тих. – Что всё это значит? Джейсу не хочется оправдываться. Но она заслуживает правды. Джейс вздыхает. – Это... долгая история. Но сейчас я здесь. И всё в порядке. Но тебе нужно в безопасное место: Пилтовер теперь ненадёжен. Джейс смотрит на Химену и натыкается на взгляд, полный горечи и кипящего гнева. – Джейс, ты хоть представляешь, что со мной было? — Химена скрещивает руки на груди. Джейс замечает в ней мелкие перемены, которых не должно было случиться. Её осанка идеально ровная, нервно вытянута по струнке. Лицо стало бледным, осунувшимся. Протезы пальцев отсутствуют, две костяшки так и не имеют продолжения, показывая шрамы ампутации всему миру. Химена выглядит болезненной. Такой она не была даже после смерти мужа. То, как она скрестила руки, не кажется жестом отстраненности. Это скорее попытка закрыться, спрятаться. Обнять себя руками. – После взрыва в Совете тебе нужно было дать время, и я пыталась не мешать. Пострадал твой друг, едва ли не пострадал ты, но я сторонилась тебя, зная, что лучше не отрывать тебя от работы, какой бы безумной она не казалась — только это тебя и спасало всегда. Этим ты горел и жил, — Джейс не гордится своей мыслью, которая неконтролируемо возникает у него от этих слов. Он не знал, чем жила Химена. И, несмотря на то, насколько хороши и органичны у них были отношения, Джейс никогда не стремился узнать свою мать получше. Химена и сама это знает. Видела. Не могла не видеть. Её губы — одна сплошная линия, когда она заканчивает свою паузу. — Но погибла Кассандра, моя подруга, и не думай, что мне было легко с этим мириться. А потом ты вдруг пропал. Джейс хочет ответить что-то краткое. Что-то, что будет звучать как обещание больше так не поступать с ней. Что-то, что просто убедит её сесть на дирижабль и не задавать вопросов, не рассказывать ничего, не вызывать неудержимое чувство жалости к ней и вины. Потому что Джейс не передумает. Он сделает то, что должен, то, что обещал. Как странно. Он готов держать слово перед Виктором, но не может ответить за свои поступки перед матерью. Должно быть, это много что говорит о Джейсе, как о человеке, о его личности и приоритетах. Как минимум, то, что сын из него хуёвый. Химена не дает ему возможности её перебить. Она продолжает. Она бы не стала его упрекать, но Джейс не может не слышать обвиняющие нотки в её голосе. Он будто читает это между строчек. — Я места себе не находила. Это было худшее испытание, — каждым словом Химена раскрывает себе душу, разрывает сердце. Джейс не хотел её воспоминаний об этих месяцах. Она тоже их не хотела, но была обязана жить в этом так долго. А теперь и хранить всё это в своей голове как данность. — Знай я, что ты погиб, я бы смогла с этим примириться, но не знать, что с тобой, вовсе... не знать, где ты и что с тобой, было... Незадолго до взрыва в Совете пропал один человек из Академии. Молодая девушка, лаборантка. Скай Янг. У нас с её матерью было одно горе на двоих. Но только у нас с ней, потому что все остальные были заняты другими вещами, а твоё исчезновение и исчезновение Скай... Всем было не до этого. Скай Янг. Та, что была убита Ядром. Оно расщепило её. А ведь Виктор винил себя в её смерти, ведь она спасла его, подставившись под удар. А ведь Виктор едва ли не отдал ей тот «должок», стоя на самом краю и вглядываясь вниз. Джейс, отвлекший его его же фразой, не мог отвести взгляд от бегающих глаз и бесконечных синяков – признаков бессонницы – под ними. Виктор тогда стушевался. Одновременно спокойный, как никогда до этого, и метежный больше обычного. Неопределенный. Из-под рукава его рубашки выглядывали вырезанные на коже царапины, так сильно напоминающие руны Ядра. Виктор тогда чуть не покончил с собой, ведь сходил с ума от мысли, что косвенно виновен в смерти лаборантки. Как странно было снова о ней услышать. Ещё страннее было услышать о ней из уст Химены. — И ты делаешь вид, будто ничего не произошло. Ты... Джейс всё же её перебивает. От этой фразы у него заранее болит голова. — Не говори, что я изменился. Я это знаю. Мне пришлось, — огрызается Джейс зло, раздражённо. Будто позабыв и о вине, и о стыде всего за короткие мгновения. Будто позабыв, что на него сейчас не нападают. — Джейс, — в одном лишь вздохе матери чудится вся сложность жизнь этой женщины. — Ты знаешь, что делаешь? Джейс сдерживает себя от того, чтобы не ответить сразу же. Задай она ему этот вопрос пару лет назад, и он не задумываясь согласился бы. А после сказал нечто размытое и неясное, но вместе с тем абсолютно нарциссическое, пусть эта эгоцентричность и была бы спрятана под маской всеобщего блага. Что-то вроде: «Я делаю мир лучше» или «Я помогаю людям». Как далеко Джейс оказался от этих своих слов и убеждений. Он правда думает над ответом. Хмурится, сжимает руки в кулаки. — Наверное, впервые в жизни я так уверен в том, что делаю, — признается Джейс. Слишком много признаний от него уже звучало. Джейс не жалеет ни об одном. Каждое из них было искренним. — Мой друг просил не дать ему наделать глупостей, и я... просто выполню его просьбу. И исправлю те свои ошибки, которые ещё можно исправить. Джейс смотрит на Химену, и впервые за эту встречу она смотрит на него не тоскливым долгим взглядом, а более тёплым. Почти материнским. Она больше не видит в Джейсе того незнакомого мужчину, что зашёл к ней в дом под обличием сына и начал просить его послушать. Хотя всё ещё и близка к этому. В ней нет той мягкости, что присуща родителям. Джейс не винит. — Ты стал достойным человеком, Джейс. Ты похож на отца, — она говорит это с некой гордостью, но не трепетной, а сухой. Она не хмурится, не улыбается. Она поняла Джейса и его намерения, и больше ей ничего не нужно знать. По её повадкам Джейс видит, что она не спросит у него, что случилось с его ногой или почему он исхудал. Конечно, она обвела все его изменения взглядом. Но не спросит. Не засмеётся, если Джейс попытается пошутить. Не заплачет, если он её вдруг обнимет. Она не сломалась и не надломилась. Она простила и приняла Джейса таким, каким он бы хотел для неё стать. Достойным человеком. Похожим на отца. Она мнется пару секунд, будто впервые в гостях у новых знакомых, а не в собственной обжитой квартире. Она кивает с лёгкой уверенностью: — Я пойду соберу вещи. — Да, — не задерживает её Джейс, — Конечно. Простить и принять. Джейс научился этому у неё. У Химены. У своей матери. Как бы тяжело ей ни было всё это время, как бы она ни убивалась или ни скорбела, она сделает то, что от неё будет требоваться — и не важно, будет ли это означать остаться в стороне или встать рядом. Джейс ужасный сын, но в Химене он видел своё отражение, как бы смешно это ни звучало. Одни принципы, передаваемые через поколения. Простить и принять. Джейс любит свою маму – будь это иначе, он бы не пришёл сюда и не просил бы её уехать. Ей это тоже известно. Просто есть то, что стоит всего внимания Джейса. Всех его мыслей, каждого его решения. Одного конкретного обещания. Простить и принять, но перед этим уберечь от него же. **** — Я не понимаю, — наконец сказала Мэл. Её взгляд был серьёзен. Строг. Но вместе с тем растерян. Она не привыкла к тому, что может чего-то не знать. А в последнее время это была не редкость. — Они просто... вернулись. Будто ничего и не было. Мои люди собрали некоторых из них, нужно оценить уровень опасности, что те могут собой представлять. Кто знает, может, они потеряли связь с Вестником лишь на первый взгляд, — Кейт была точно такой же. Напряжённая и до чёртиков неуверенная. Джейс почему-то тут же подумал, что ей больше не шла эта фамильярная форма имени. Уж слишком простая для той девушки, которой она в итоге стала. Её хотелось называть Кейтлин. Её хотелось хорошенько встряхнуть за плечи, чтобы она вновь стала той девчушкой, которая с любопытством расспрашивала об инструментах в лаборатории и боялась не угодить матери. Джейс не мог придумать, что можно сказать. Новость, с которой пришла (если быть точнее — прибежала) Кейтлин на срочное собрание, поражала. В ней чувствовался подвох. Не может всё быть так просто. Слишком прозрачно, на первый взгляд. Нырнешь в эти воды, что кажутся чище безоблачного неба, и утонешь в омуте, запутавшись в тине. Челюсть сама собой сжималась до неприятного скрипа эмали. Что это всё значит? Мэл медленно кивнула, обдумав слова Кейтлин. Теперь она выглядела более собранной, когда у неё появилось такое четкое задание. Как бы сильно Мэл ни любила власть, иногда ей нравилось точно знать, что нужно делать, даже если не она сама пришла к этому, а ей указали. — Я должна с ними пообщаться, — резюмирует Мэл. Кейтлин промычала что-то утвердительное. Больше им было нечего обсуждать. Женщины ушли, оставив Джейса в зале Совета одного. Джейс смотрел им в спины, пока тяжёлые двери не захлопнулись с характерным звуком, отрезая его ото всех остальных. Сегодня утром все члены общины Механического Вестника просто... вернулись. Конечно, никого в общине не держали насильно. Как минимум, так это выглядело в глазах тех, кто успел там побывать. Как можно желать покинуть то место? Рай среди руин, не иначе. Именно так ощущалась община, что находилась в самых глубинах Зауна, в самом грязном его углу, в самой неприглядной подворотне. А ведь люди шли туда за спасением. Шли с верой и надеждой. С просьбой, мольбой о помощи, с вопросами. И получали то, чего не получали никогда – ответы. В то время как раньше туда шли умирать. Со слов Вай, место то было гиблое. Не опасное и не криминальное — просто мёртвое. Там никого не грабили. Не убивали. Но дети и даже взрослые не решались туда сунуться — уж слишком много тел на квадратный метр. Тел тех, кто умирает и кто уже умер. Тех, кто доживает свои последние секунды, свои последние вздохи и выдохи. Забытые. Покинутые. Вестник исцелил самую большую гнойную рану Зауна. Подарил надежду. Подарил то, чего никто из здешних не ведал — доброту. Бескорыстную, не требующую взамен жертв. Он стал праведником и, возможно, в другой реальности, при других обстоятельствах стал бы легендой в умах жителей Рунтерра на долгие поколения. О Вестнике должны были бы писать в учебниках истории. Но... Всё было не так, как казалось. Так почему же сейчас должно быть иначе? Джейс устало опирается на край стола. Он тянет руки к лицу и закрывается ими. Его дыхание становится быстрым. Сердцебиение – учащенным. Это какая-то игра? Этого раньше не было? Неужели во всех тысячных вселенных, в бесконечных мирах и временных линиях не нашлось ни одной, где происходило что-то подобное? Или Джейс просто утратил эту способность видеть то, что видели другие его варианты? Почему Вестник вдруг отпустил всех тех, кого поработил? Каждый человек, пришедший когда-то в общину, вдруг ушёл из неё. И их было много. В белой одежде, босиком, будто не боясь мелких камней под ногами и едкой грязи вокруг, они ступали по Пилтоверу и Зауну. Заходили в свои дома или в какие-то лавки. Они просили еды и воды, место ночлега и... будто стучались в дверь общества, ожидая, что их впустят как можно быстрее. Исцеленные, чистые. Они и впрямь выглядели так, будто сбежали из рая. На их лбах не было трёх отпечатков пальцев, которые бы обозначали, что они связаны с Вестником. Кейтлин сказала, что разумы этих людей были... ясны. Они знают, где сейчас находятся. Они знают, кто они такие. Но они не помнят, где были всё это время. Джейс сильнее прижимает ладони к лицу. Его пальцы давят на закрытые веки до дискомфорта. Он не понимает. Джейс видел, что должно было произойти после выстрела в Вестника. Если бы он убил Виктора, если бы тот пал с сияющей сквозной дырой в туловище, приподнимая свою голову, пытаясь зацепиться взглядом за Джейса — тем самым взглядом, которым он одаривал Талиса миллионы раз за все их годы совместной работы, безмолвно говорящим «Ты совершаешь глупость», — погибли бы все люди в общине. В тех видениях они тоже падали вниз. Мужчины и женщины. Дети. Та девочка, что подвела Джейса к дому Вестника, тоже погибла бы: она бы упала грудью вниз, всё её тело начало бы неконтролируемо дрожать, из распахнутого рта доносились бы звуки, которые сложно было бы назвать человеческими — уж слишком высокие частоты. Её глаза бы закатились, а глазные яблоки казалось бы неестественно белыми, будто в них вовсе нет капилляров. Это означало, что они не были собой. Их часть сознания сохранялась, чтобы питать Виктора. Чтобы питать Вестника. Итак, в целом, они уже были мертвы, ведь не могли функционировать отдельно от Вестника. Так... Как они ушли? Почему всё забыли? Джейса накрывает волной слабости. Если бы не стол, на который он опирался, колени Джейса уже бы подогнулись. Он опускает голову ниже, впутывается руками в волосы, сжимает их и тянет, жмурит глаза до разноцветных пятен в полной темноте. Каждая мышца тянет, будто её выкручивают. И так сбитое дыхание становится ещё и тяжёлым. Хочется зайтись сухим и раздирающим горло кашлем, но как это сделать, если даже вздохнуть выходит лишь через раз? Голова становится пустой. Будто набитая ватой. В ушах стоит белый шум, и от этого несуществующего звука начинает тошнить. Ещё чуть-чуть – и его вывернет наизнанку. Джейс царапает короткими ногтями кожу головы, почему-то решив, что это может помочь. Привести в чувства. Как же душно. Появляется паническое чувство фатальности. Каждое ощущение возводится в абсолют: кислорода в зале Совета нет и никогда не было, окна здесь ни разу не открывались, а застоявшийся воздух испытывался людьми десятилетиями — сплошной углекислый газ; и выйти Джейс отсюда больше не сможет: ноги не держат, по телу разлилась та усталость, которую он никогда не сможет побороть; а ещё вся одежда вдруг мешает, кажется неуместной, сковывающей: руку нельзя разогнуть, ноги согнуть невозможно, воротник сжимает горло удушающе сильно. Страх. Джейс думал, что перестал его испытывать. Он думал, что чувство страха атрофировалось в нём ещё в Бездне. Что оно сменилось тревогой, вечно маячившей где-то поблизости, стоящей у него сразу на двух плечах, а не на одном, как это часто было во множествах религий (когда речь шла о добре и зле, понятия о которых, конечно же, должны были едва ли не физически преследовать человека). Но прямо сейчас Джейса сковывала не его одежда, не тяжёлый воздух, не слабость. А именно удручающий, чёрный и беспощадный ужас. В Бездне, когда оставалась только темнота, Джейс думал, что страх в конечном итоге тоже пропал, тоже растворился в тенях. Но нет. Оказывается, всё это время он лишь таился. Ждал подходящего момента. Джейс вдруг думает о том, что подвёл Виктора. Он не смог сдержать обещание. Всё стало только хуже. Вестник отправил своих верных марионеток в город, и совсем скоро души всего Рунтерра будут принадлежать ему, а когда и их не останется, когда хэкс-ядро, слившееся с Виктором, насытится этим, оно выплюнет Виктора за ненадобностью. Оставит его в дураках с жалкими рунами и необратимостью. Джейс идиот. Джейс... Он должен был поступить иначе. Тогда, придя в общину, он должен был не просто оставить молот, как знак дружелюбия, а... раскаяться. Молить о прощении за совершенное, клясться, задыхаться искренностью, рассказать в красках, что он увидел и прожил, открыть свой разум — будь что будет, пусть Вестник и его покорит, пусть возьмёт под контроль его тело и сознание, лишь бы он поверил. Убедился. Лишь бы... — Джейс? Дышать невозможно. Воздух спертый и неприятный. В Бездне было так же. В Бездне было холодно и сыро, лужи никогда не высыхали, а новые не появлялись. Там воняло гнилью, из-за чего нужно было делать выбор каждую чёртову секунду: вобрать в себя разряженный кислород с частицами разложившейся плоти пораженных хэкс-аномалиями крыс или умереть от удушья? Прямо сейчас всё возведено в абсолют. Поэтому, предоставь ему этот выбор снова, он лучше бы умер. — Джейс. Нога снова начинает болеть. Тянуть, ныть, мышцы скручиваются в жёсткий узел из бесконечных судорог. Болит даже кость. А может, только она одна и именно из-за этого боль ощущается так остро. А ведь Джейс больше никогда не сможет идти прямо — уверенно, гордо, четким шагом. Теперь он может лишь заваливаться, еле заметно подгибать ногу, что обречена всегда быть скована ортезом. А может, не надо было вообще опускать молот? Может, надо было убить Амбессу и уничтожить её армию в пух и прах, заручившись поддержкой общины Вестника? И Сайло не нужно было убивать — позволить ему провести Джейса к общине как вернувшегося старого друга. Да, наверное, именно так. Нужно было уничтожить армию Амбессы до того, как старшая Медарда сделала Вестника своим союзником. В таком случае, снова будучи на одной стороне, от Вестника можно было бы попробовать добиться понимания. Пусть оно и было бы проложено через кровь и смерти, но какая разница, если на кону стоит всё? — Дже-ейс. Всё плохо. Какие бы идеи ему ни пришли в голову сейчас, ничего из этого не имеет значения. Он уже проебался. Люди Вестника уже разбежались по Пилтоверу и Зауну, словно чума. Да, в видениях окончательные марионетки были без лиц, без глаз, с золотыми узорами и белым бесполым телом. Кейтлин сказала, что те люди из общины выглядели относительно нормально — даже слишком нормально, что и делало их странными до чёртиков, но это лишь уловка. Хитрый план. Конечно же, Виктор его перехитрил. Он всегда таким был. Он всегда был... умнее Джейса. Да, всё возводится в высшую форму. Поэтому нет, он не был умнее Джейса. Он был лучше его во всём. Таким был и таким же остался. Джейс чувствует, как его глаза закатываются. Секунда света. Ослепляющий блик. Когда Джейс хватает ртом воздух, его лёгкие наполняются тем, что пришло вместе с ним из Бездны: темнотой и страхом. **** Открывать глаза тяжело, но он это делает. Медленно расклеивает веки, которые, кажется, слиплись. Расфокусированный взгляд упирается в потолок, но даже он кажется размытым и неточным. Джейс моргает, и есть вероятность, что это длится пару десятилетий. Тело кажется ватным. А голова – каменной. Он смотрит на потолок своей комнаты и лежит так пару секунд, просто давая себе возможность понять, что произошло. Ему стало плохо. Какое-то наваждение, слабость, чувство безнадёги и паники, которая стучала в грудь вместо сердца. Потому что Кейтлин сообщила ему и Мэл, что... Потому что Кейтлин выхватила Джейса и Мэл в... Джейс остался один, когда Кейтлин и Мэл ушли из... Джейс абсолютно точно находится в своей комнате. И он не помнит, как в ней оказался. Он приподнимается на локтях, хмурится и... Встречается взглядом с Виктором, что сидит у него в ногах, на его кровати, опираясь спиной на стену и подтянув к себе колени. Джейс шипит какое-то ругательство, дёргается всем телом в сторону от неожиданности. Но тело и впрямь ватное. Непослушное. Джейс бы хотел сейчас вскочить с постели, встать прямо, сложить руки на спиной, спросить что, чёрт возьми, это значит. Делая рывок с края кровати, Джейс валится на пол. Тяжёлые конечности не дают ему возможность сгруппироваться, и Джейс ударяется о пол головой. Несильно, но даже это ощущается, как сотрясение мозга. В глазах тут же начинает мигать. В ушах снова шумит. — Доволен? — тон Вестника не насмешлив, хотя это было бы вполне уместно. Джейс даже не смотрит в его сторону, но чувствует на себе его цепкий взгляд. Джейс так и остаётся на полу. На то, чтобы подняться, у него нет сил. Он лежит, завалившись на правый бок. Холод ламината успокаивает новый прилив головной боли. Джейс закрывает глаза, дабы головокружение прекратилось. Вскоре шум в ушах тоже пропадает. Левой рукой он тянется к воротнику и расстёгивает первые две пуговицы. Кажется, одна из пуговиц оторвалась — в комнате повис характерный звук рванья ниток и удар кости о пол. — Зачем ты пришёл? — хрипит Джейс. Пить хочется так, словно это вопрос жизни и смерти, словно ещё чуть-чуть – и его настигнет смерть от обезвоживания. Кажется, потребность утрировать всё происходящее, а уж тем более то, что он чувствовал, не исчезло. Вестник молчит. И не просто молчит, а... отсутствует. Есть разница между тишиной в безмолвии и тишиной, когда нет ничего, что могло бы её разрушить. Джейс не слышит чужого дыхания, не слышит скрипа кровати, если бы Вестник на ней шевелился. Будто кроме Джейса в комнате и нет никого вовсе. Только он и его фантазия. Какова вероятность, что он выдумал голос Виктора и его самого в своей комнате? — Я совершил ошибку. Джейс всё-таки открыл глаза и повернул голову так, чтобы не отрывать её от ламината, но видеть тот угол, в котором сидел Вестник до этого. Теперь он сидел на краю кровати, спустив ноги вниз. Он был... не собой. На этот раз он не подавлял чужое сознание одного из членов общины. Это был... Виктор. Такой, какого Джейс никогда не знал. Полупрозрачный силуэт, будто и не человек вовсе, а призрак ютился в постели Джейса. Смотрел на него долгим взглядом. Это уже была не хэкстековая аномалия — не узор разлитого бензина, не геометрический бред кругов и полукругов. Это были звёзды. Галактики. Будто сам Виктор был вселенной. Его тело отображало ночное небо, отзеркаливало туманности и созвездия. И лишь начиная с шеи его контур становился более чётким. Возникали и очертания кадыка, и линия челюсти, носа, губ, точеных скул. Бесконечные, бескрайние янтарные глаза. Они так отличались от всего того, что Джейс видел перед собой прямо сейчас. Голубоватый оттенок не кожи, нет, настоящей частицы космоса прямо здесь и сейчас, в комнате Джейса. Белые, как вся та одежда у людей в общине, волосы. Менее впалое лицо, чем даже тогда, когда они познакомились. А глаза — золотые. Медовые. Такие, какими их Джейс запомнил раз и навсегда, ещё тогда, стоя на краю развалин своей квартиры, когда ни слова, ни руна, ни обещания с предложениями не были важны. Да как что-то может быть важнее этих глаз? Этого глубокого взгляда? Он сдерживает слёзы, что стали у него поперёк горла. Джейс скривил губы и закрыл глаза. Зажмурил их. Лишь бы не видеть то, что не могло быть правдой. — Что ты такое? — прошептал Джейс. А может, и не прошептал даже, а лишь подумал. Он не был уверен. — Я... не знаю. Ушибленным рёбрам не нравится твердость под Джейсом. Синяки, что оставил на Джейсе человек из общины Вестника, начали расцветать на теле Талиса новыми красками. Сначала они были темно-фиолетовыми, почти черными. Сейчас же кожа вокруг них казалась почти жёлтой, может, даже зелёной. И вдруг левое запястье начинает болеть. По нему проходит жар, что быстро распространяется по всему предплечью вплоть до самого плеча. — Зачем ты выпустил их? — в одном лишь вопросе было слишком много всего. И отчаяние, и сожаление, и беспомощность. Джейс чувствовал, как его грудь заполняется всем тем волнением, паникой и страхом, что и в зале Совета. — Я пришёл попрощаться. Если он смог отключиться от переизбытка чувств, то сможет ли умереть от того же? — Что ты задумал? — слова даются тяжко. Пульс учащается. Джейс отворачивает голову так, чтобы не видеть Виктора, когда откроет глаза. Ему просто нужно убедиться, что он всё ещё в своей комнате. Всё ещё при своём разуме. Когда его веки медленно поднимаются, Джейс всё равно видит его. Виктор лежит на полу прямо возле него. И его голова повернута так, что их взгляды не могли бы не встретиться. Лицо Виктора так близко, что Джейс мог бы услышать и даже почувствовать его дыхание на себе. Но не чувствует. Виктор не дышит. Он моргает, поджимает губы, его взгляд бегает по лицу Джейса, но он не дышит. Левое запястье даёт о себе знать. Оно печет. По ощущениям, оно будто выпекает мышцы. — Спасибо, что пытался составить компанию в моем одиночестве так яростно, — уголки его губ приподнимаются в маленькой улыбке, ненавязчивой и робкой. Хрупкой. Одно неправильное слово, движение, взгляд – и эта улыбка разобьётся. Джейсу кажется, что он тоже перестает дышать. — О чём ты? Это Виктор. От кончика белых волос и до мозга костей. Знакомый, родной, тот, за которым Джейс так скучал и к которому так рвался. Сердце пронизывает болью миллионы и миллиарды раз. — Что это всё значит, Виктор? — чужое имя дрожит на губах Джейса. Чужое имя звучит как скулеж покинутого и раненого пса. Взгляд Виктора пропитан сожалением. Джейс буквально чувствует, как от него волнами исходит раскаяние и жалость. И что-то ещё. Что-то, что хрустело на зубах Джейса там, в Бездне. Что-то, что ускользало у него сквозь пальцы, когда Джейс обнимал Мэл в её спальне так много времени назад. Что-то гигантское, обхватывающее всё вокруг. Что-то щемящее в груди, что-то теплое, но не обжигающее. Что-то безжалостное. Кровавое. Возведенное в свою высшую форму. Любовь, тянущаяся нитями с каждой возможной временной линии. — Теперь я понимаю, как сильно мне не хватало наших разговоров, — голос у Виктора такой же, как и его улыбка. Виктор вдруг приближается. Он сокращает и так мизерное расстояние между их лицами. У губ Виктора нет вкуса. Джейс даже не ощущает их как что-то фактическое. Джейс просто чувствует, как его вдруг обволакивает что-то мягкое и вездесущее — точно вода. Нет ни привычного запаха Виктора, ни его дыхания на губах Джейса, ни нежности его касаний, ни твердости намерений. Джейсу почему-то кажется, что Виктор мог бы пройти сквозь него, если бы захотел. Пульс стучит в висках вместе с трепетом. Джейс тянется к Виктору левой рукой, будто желая положить ладонь на его волосы. Убедиться в том, что это правда. Его запястье сводит судорогой — секундная боль исходит из руны, что разлилась по его предплечью уродливым шрамом, хэкстековой сеточкой. Будто сама руна тянется к Виктору, а не сам Джейс. Но рука натыкается на такой же холодный паркет. И вдруг даже то малое, что у Джейса было, пропадает. Когда он пораженно распахивает глаза, в комнате, кроме него, ничего не оказывается. Джейс обводит взглядом каждый угол, но Виктора и впрямь нет. Он снова опускает голову. Снова закрывает глаза. Единственная слеза, вырвавшаяся из-под века, стекает по его скуле на пол. **** Соблазн сбежать в общину Вестника был велик. Даже огромен. Но в тот вечер Джейс так и не смог выйти из своей комнаты: мышцы налились железом, двигаться было невыносимо трудно и выматывающе. Он еле как добрел до постели, после чего упал на неё и забылся самым крепким сном из всех тех, что у него был с момента... с момента взрыва в зале Совета. Он не мог себе позволить просто уйти. От него требовалось больше, чем ему казалось раньше. Да и Мэл не позволила. Она сказала, что в людях, что ушли из общины, всё ещё чувствовалась сила хэкс-ядра. Слабая, спящая сила, прячущаяся в самых далёких частях их сознания. Джейс знал, что Виктор его не дурачил. К сожалению, этого было слишком мало для всех остальных. А после... На них напала армия Амбессы. Чувство того, что Джейс делает недостаточно, разливается по артериям. Ими было принято решение уничтожить всю связь с хэкстеком. Винтовка, которую Джейс спроектировал когда-то для Кейтлин, была разобрана. Перчатки «Атлас» больше не питались силой, которую Джейс когда-то так тщательно изобретал. Джейс жалел о том, что оставил свой молот в общине, лишь из-за того, что теперь не мог забрать то, что активировало его. И теперь у них осталось только хэкс-хранилище, находящееся под Вратами. Только дикая руна, которая разрослась в непомерную аномалию, что не так давно смогла перенести самого Джейса в другой мир, а после и вернуть его оттуда. Единая мысль посетила головы и Кейтлин, и Мэл, и, пусть Джейсу и не хотелось этого признавать, но и его: а если нападение Амбессы – это лишь отвлекающий манёвр? Если бровада спадёт и Вестник всё же сможет заполучить силу дикой руны, то его больше никто не сможет остановить. Хранилище было тем местом, в которое Джейс бы никогда не хотел вернуться вновь. Тело Сайло так и лежало посреди помещения. Оно должно было начать разлагаться, но на деле же оставалось таким же, каким Джейс видел его в последний раз. Даже кровь, разлившаяся из размозженного черепа, казалось, не застыла — она блестела под приглушенным светом, хэкстековая сетка так и играла градиентом на красной, почти черной, лужице. Джейс деактивировал каждый питающий врата самоцвет хэкстека. Встроенная в машину магия, созданная человеческими руками. Этого так хотел Джейс? Это и есть его заслуга? Кобура под плотным плащом кажется Джейсу тяжелее, чем является в самом деле. Нельзя, чтобы в хранилище попал кто-то из людей Амбессы. Нельзя, чтобы Вестник пробрался к дикой руне. По сравнению с экипировкой ноксианских солдат или же обретенными умениями Вестника, пистолет Джейса кажется детской игрушкой. Джейс дёргается, когда после очередного взрыва стены хранилища начинают дрожать. Полное освещение отключено — в хэкс-врата попал один из ноксианских снарядов, и система перешла в режим энергосбережения. Непрерывные крики с улицы в какой-то момент сливаются в белый шум, и Джейсу это не нравится. Он заставляет себя не отключаться от происходящего снаружи, не прятаться в своей голове, не успокаивать мыслями и надеждами. Нет, Джейс Талис, тебя послали сюда сторожевым псом, но ты не имеешь права отгородиться от того, что проживают люди за дверями хранилища. Честные люди. Хорошие, верные. Добрые. Те, кому ты поклялся служить верой и правдой и кого ты подвёл своими изобретениями так, что никогда не сможешь от этого отмыться. Каждая капля крови, пролитая за всё то время, что использовался хэкстек, только твоя вина. Возможно, ему стоило унести с собой в могилу все те идеи и планы ещё тогда, стоя на краю руин своей разрушенной квартиры. Уже тогда стоило понять, каким уничтожающими могут стать кристаллы. Но нет же, Джейса не остановили те последствия, которые он уже имел на руках. Так что стой, Джейс Талис, и не просто слушай эти крики боли и выстрелы, взрывы и непрекращающийся поток фонового шума — впитывай это, запоминай, вырезай в памяти. Очередной удар артиллерии поблизости хэкс-врат заставляет Джейса кинуть тревожный взгляд на выход. Только сегодня утром целый батальон во главе со своей правительницей перешёл мост через Заун. И теперь они уверенно двигались дальше, наступая на силы Пилтовера, которые были в разы слабее. Куда им, людям, которые никогда раньше не видели войны, тягаться с теми, кто только её и знал? Откуда-то издалека, по коридору от хранилища, слышаться быстро приближающиеся шаги. Джейс замирает на месте, всего мгновение ему требуется, чтобы достать оружие из кобуры и направить его прямо на вход в хранилище. Шаги ускоряются. Тот, кто направляется прямо сюда, переходит на бег. Мысль о том, что нужно найти подходящее место, кроме как возле не тронутого временем трупа, теряется среди всех остальных. Джейс почти готов спустить курок, едва только неизвестный завернёт в хранилище, как вдруг он узнает копну коротких розовых волос. — Талис, там... — Вай указывает куда-то себе за спину. Она опирается спиной о стену, откидывает голову назад и тяжело дышит. Одна из перчаток, которые ей выдали вместо «Атласа», спадает с её рук, и она прижимает ладонь к противоположному плечу. Еле слышно стонет. Джейс тут же опускает пистолет обратно в кобуруи подходит ближе. — Ранена? Вай секунду не реагирует на вопрос, а потом всё-таки качает головой. Отрицательно. — Царапина, — выдыхает она, но менее спокойной не кажется. Когда девушка наконец-то поворачивает на него голову, то смотрит таким взглядом, что Джейс понимает: случилось что-то ужасное. Вместо со слезами в её глазах стоит неподдельная растерянность. Её голос кажется жёстким, но за этой грубостью стоит настоящая горечь. — Лорис погиб. Наводчиков больше нет, да и... Мы разбиты. Мэдди и ещё несколько миротворцев — предатели. Они взяли Кейтлин. Мэл вызвалась на поединок с Амбессой, но я не уверена, что её надолго хватит. Джейс сжимает челюсть. Его взгляд бегает от трупа Сайло к бледной Вай и на выход из хранилища. Они не проиграют Амбессе. Это ведь... Это будет слишком жалко, учитывая тот масштаб, за который они боролись изначально. Джейс говорит решительно, пусть собственная идея ему не по нраву: — Пара бойцов найдется? — Вай поспешно кивает в сторону коридора. Должно быть, те сторожат выход, ведь Джейс не слышал их шагов до этого. — Пойдем в оружейную. Модифицируем оружие и раздадим тем, кто сможет с ним управиться. **** Топот нескольких пар ног разносится по оружейной. Те, кто был с Вай, начали хватать любой огнестрел до которого могли дотянуться — если выйдет, они постараются оснащить как можно больше оружия. Какая дикость. Джейса воротит от понимания того, что хэкстеком будут убиты люди. Да, их противники. Да, те, кто на них напал. Но ведь умрут — пленных нет смысла брать. Броня ноксианцев не выдержит разряд, на который будут способны пушки и винтовки, питающиеся силой хэкстека. После десятка модифицированных единиц орудий руки Джейса начинают мелко дрожать от напряжения. Перчатки «Атлас» возвращаются к Вай такими, какими она их знала. Оставлять хэкс-хранилище без присмотра было чрезвычайно опасно, но другого выхода не было. Напряжение в оружейной кипело. Тяжёлое дыхание миротворцев и просто людей, которые вызвались добровольцами, сбивало с нужного настроя. Джейс зацепился взглядом за молодую девушку, которая даже не выглядела так, будто ей можно покупать алкоголь в заведениях, но она стояла, гордо расправив плечи и наблюдая за его работой голодными глазами, будто готовая вырвать из его рук улучшенную пушку и выдвинуться в бой. Всё шло быстрее, если бы только... — Мне нужна Джинкс, — говорит Джейс, не отрываясь от своего занятиях. Он сидел на ящике, полном взрывчатки, ортез на его ноге впивался ему в мышцы, а счет того, какую это винтовку он уже держал, сбился. — Она разбирается в оружии. В четыре руки будет легче. Он поднимает голову, только чтобы на секунду пересечься взглядом с Вай. Она кивает и выбегает из оружейной, оставив перчатки на полу под стенкой, на которую она опиралась точно так же, как и в хранилище. То, что Джинкс была арестована, вызывало у Вай слишком много противоречивых чувств. Джейс знал об этом, смотря на напряжение, что не спадало между ней и Кейт. Джейс считал, что Джинкс заслужила своё место за металлическими прутьями. Но прямо сейчас речь не шла о давнишних грехах — лишь о том, что можно сделать сейчас. Джейс передал винтовку какому-то парню и взялся за следующую. Переносной портфель, забитый самоцветами хэкстека из хранилища, медленно пустел. Вай вернулась через несколько минут. Оружейная находилась в подвальном помещении. Также как и тюремные камеры временного пребывания. Она была одна. Джейс нахмурился, уже желая что-то сказать, как Вай вдруг быстро приблизилась к нему. Наклонившись так, что теперь её лицо было едва ли не вплотную к его уху, она прошептала: — Джинкс сбежала. В её камере одна из резинок Иши. Блять. — Я думал, её эвакуировали, как и других детей, — он говорит в тон ей. Так же тихо, чтобы не услышал никто из тех молодых парней и девушек, что стоят поблизости: не испугать их ещё больше, не ввести в панику. Вай кивает. Отстраняется. — Я тоже так думала, — говорит чуть громче, так как из этих слов невозможно понять контекст. А ведь Джинкс могла бы помочь им. Джейс больше не думает о ней. В этом нет смысла. Он вручает ещё несколько пушек и усовершенствованных перчаток, прежде чем они все движутся из оружейной. По всей их группе проходит тревожный шепот: — Нам не хватает людей. И Джейс знает, что это правда. Он поджимает губы, понимая, что больше им ничего не остаётся. — Можем завлечь общинников. Вай неодобрительно качает головой; но она и сама знает, в каком они безвыходном положении. Она осматривает строгим взглядом людей, которые идут с ними. — Вы трое, — она очерчивает нескольких из них, — вы отнесёте нашим вот это. Она кидает им мешок, набитый усовершенствованным оружием. Один из них — крепкий мужчина, лет тридцати трёх, ловит мешок так, будто он ничего не весит. Кивнув, он и ещё те, на кого указала Вай, уходят. Все остальные, держащие лишь по одному экземпляру лучшей сноровки, получают другой приказ: — Те, кто с винтовками, вы должны будете занять выгодное положение сверху. С балконов Академии, Совета, крыш зданий — мне плевать. Вы должны снять тех, кто держит пленных. Как только Вай договаривает, держащие винтовки тут же бросаются в разные стороны. Как Вай и сказала, на балконы, крыши, в окна высоких этажей Совета. Остаются только те, чьи мушки предназначены для ближнего боя. Вай не находит слов, будто потратив весь свой стратегический арсенал для первых двух приказов. — Просто идите к нашим и прикрывайте их. Если будет возможность, глушите ноксианцев взрывчаткой и газом, — вступает Джейс. Когда оставшиеся люди уже начинают уходить, он хватает за запястье какого-то парня, останавливая его. — Ты пойдешь с нами к общинникам. Если что, покажешь им, куда идти — всё равно нам придется разделиться. Парень безмолвно кивает. Секундная тишина. Она пугает Джейса сильнее, чем крики и взрывы, стоявшие на улице до этого. Прекратившиеся артиллерийские обстрелы оглушали своим отсутствием. Джейс опустил голову и направился к тому месту, где были заперты люди, вышедшие из общины Вестника всего несколько дней назад. Одна из просторных аудиторий Академии стала убежищем для более чем сотни людей. **** Джейс почему-то думал, что люди, вернувшиеся из общины, будут вести себя так же, как и там. Покорные, непоколебимые в своей вере чужим словам. Исполняющие всё, что им скажут, при этом с полностью удовлетворённым и благодарным выражением лица. Спящая в них сила, что связывала (или до сих пор связывает) их сознание с сознанием Виктор, тревожила всех достаточно, чтобы запереть их. Но не официально. Не в тюремную камеру. Избавившись от оков, что брали под контроль волю, мужчины и женщины, находящиеся в просторной аудитории, больше не были так сговорчивы. — Что происходит?! Стоило им войти в аудиторию, как несколько человек тут же вскочили. Джейс переглянулся с Вай. — Ноксианская армия. Её пытались удержать на границах, не дать войти в сам город, но, боюсь, этого было невозможно избежать. Людей катастрофически не хватает. Вперёд выходит высокая, широкоплечая женщина. Её длинные волосы заколоты в незамысловатой причёске. Сильно хмурясь, она неодобрительно смотрит на них. В особенности, на Джейса. Его речь ей не понравилась. А может, не понравился конкретно он. — Да как вы смеете? — почти что шипит она сквозь зубы. Её северный акцент выдаёт в ней демасианские корни. — Запираете нас здесь, словно скот, а после пытаетесь втянуть в войну? Если сюда пришла ноксианская армия под командованием самый королевы, то вы уже проиграли. — У нас есть то, чего нет у них, — пытается пояснить Джейс, но Вай склоняет голову к нему ближе, перебивает его своим шёпотом. — Нет времени на уговоры. Нет значит нет, уходим. Джейс делает вид, будто не услышал её. Может, ещё рано отбрасывать попытки договориться? Но демасианка права — вражеская армия превышала их численностью и способностями. А если всех пленных уже казнили? Это было вполне в духе безжалостных солдат, что добыли себе славу нескончаемой жёсткостью. А если даже Мэл не смогла противостоять своей матери? А если тишина, тревожащая Джейса намного сильнее, чем звуки взрывов, сообщала о победе Амбессы и смерти тех, кто отстаивал свободу Пилтовера и Зауна? — Чего вы не мобилизируете мирных жителей? — продолжает женщина. Подначивает. По аудитории идёт гул разговоров. — Точно. Вы же эвакуировали весь чёртов город. За спиной женщины находятся те, кого тоже нужно было бы эвакуировать. Дети, что жмутся друг к другу, старики, которые беспокойно оглядываются. Джейс вдруг сталкивается взглядом с той девочкой, что вела его через всю общину к Вестнику. Девочка рассматривает его, но когда замечает, что и он на неё смотрит, то тут же отворачивается. Сейчас в ней отчётливо чувствуется то, чего не было в их прошлую встречу. Страх. Прийти сюда было ошибкой. Теперь Джейс это видит. Бывшие марионетки Вестника обрели обратно то, чего не чувствовали в общине — ненависти, злости, паники. — Здесь безопасно, — говорит Джейс, хотя и не уверен в этом утверждении. — Вам всё объяснят, как только это закончится. Но я бы не советовал покидать Академию. Для вашего же блага. Им больше незачем здесь задерживаться. Слишком много проблем, которые нужно решать здесь и сейчас. Станет ли Джинкс очередной напастью? Джейс разваривается, делает несколько шагов к двери. В голове неразбериха из мыслей и опасений. Вай и тот парень движутся с ним в ногу, как вдруг... — Мы будем сражаться, — демасианка останавливает их своим решительным тоном. Джейс медленно оборачивается. Он уже хотел что-то сказать, уточнить, как женщина продолжает говорить: — Но не думайте, что это ради кого-то из вас. Просто Пилтовер и Заун — это и наши дома тоже. Вай кивает. — Кто пойдет? Демасианка кивает в сторону, где по левое плечо от неё уже собралась небольшая группа. И с каждым мгновением там появляется ещё больше людей. — Мы все умеем обращаться с оружием. Знаем тактики ближнего боя, — впервые за всё это время в голосе демасианки мелькает что-то уязвимое. Воспоминаний об общине у них не осталось. Зато остались рефлексы, едва ли не мышечная память. Единый разум передал умения одного человека всем остальным. Так оно и осталось, пусть хэкстековое наваждение, в основном, спало, словно маска. Демасианка больше не даёт себе права на слабину. Джейсу почему-то кажется, что она обращается именно к Вай, видя союзника конкретно в ней, а не в Джейсе или том парне. — Что нужно делать? Вай быстро перехватывает инициативу, видя, что этого и ждёт предводительница бывших общинников. — Мы выдадим вам оружие. Если нужна экипировка, придется идти в оружейную, вас туда проведут. После того как будете готовы, выдвигайтесь к мосту: основное сражение проходит именно там. Нужно вызволить пленных, по возможности оказать первую помощь пострадавшим, увести их из-под огня. Здесь есть медики? Демасианка криво усмехается. — Об этом не беспокойтесь, — бормочет она. — Трое отправятся в лечебное крыло, возьмут всё нужное. Меня и остальных нужно провести в оружейную. Джейс отступает от двери, давая пройти трём людям, которые тут же заворачивают в нужную сторону, будто уже тысячу раз находили лечебное крыло в бесконечных извилистых коридорах Академии. Демасианка с остальными добровольцами проходят мимо, когда Джейс снова пытается обратиться к ней. — Спасибо. Женщина окидывает его пренебрежительным взглядом. Джейсу плавать, что она думает о нём и с чем связано такое отношение — с тем, что он пилтоверец, Советник или мужчина (ведь в культуре и Ноксуса, и Демасии женщины всегда превосходили их). Демасианка ничего ему не отвечает. Вскоре бо́льшая часть всех общинников уходят следом за молодым парнем, показывающим им путь. Джейс с Вай выходят в коридор, оставляя за своими спинами аудиторию с оставшимися там людьми. — Нужно найти Джинкс, — Вай остаётся всё такой же напряжённой. — У меня плохое предчувствие. Джейс не может не согласиться с этим. Доверия к тому, кто погубил стольких лишь из-за своей нестабильности, у Джейса не было. — У нас нет времени на поиски, — тянет Талис. — Но кто знает, что она может выкинуть. Вай не выглядит так, будто ей обидно это слышать. Она как не кто другой понимает всю опасность, что может представлять её сестра. — Ты знаешь, к кому она могла бы пойти? Вай качает головой. Нельзя терять ни секунды, но они стоят на месте. Чтоделатьчтоделатьчтоделать... — Джинкс? Та, с синими волосами из плакатов? Джейс тут же опускает взгляд на девочку, подошедшую к ним. Та самая, из общины. Она всё ещё выглядит настороженной. Как дворовый кот, неожиданно решивший прийти к людям, но ещё не уверенный, можно ли им доверять. Сделаешь резкое движение – и кот убежит прочь. — Да, она, — поспешно отвечает Вай. — Что ты знаешь? Волосы девочки в общине были скручены в плотный пучок, но сейчас они небрежно распущены. Она крутит их пальцами, запутывая ещё больше. Нервный жест. — Она заглядывала. Через окно. Дверь же была заперта, — девочка то и дело кидает взгляд себе за плечо. Джейс видит, как в аудитории, но чуть ближе к двери, маячит молодая девушка, беспокойно не сводя взгляд с девочки. Мама. Может, сестра. — Она кого-то искала, но не нашла. Та девушка всё-таки приближается к девочке. Быстро и немного неловко. Она кладет руки ей на плечи в собственническом жесте. — Это просто домыслы, не воспринимайте всерьез, — на одном дыхании бормочет она, перед тем как увести девочку вглубь аудитории. Вай морщится, словно от лимонной кислоты. — Иша должна была ей сообщить о том, что из общины вернулись люди, — в её словах слышится горечь личного характера. Она не смотрит на Джейса. Она смотрит себе под ноги. — Она искала Варвика. И ведь правда. Вернулись все, кроме Зверя. Виктор отпустил всех своих марионеток, от которых и питался силой. Почему же не отпустил Зверя? Он брал свою силу из душ тех, кого подчинял. И вдруг даровал свободу всем, но оставил Зверя. Джинкс искала Варвика среди запертых в Академии общинников и не нашла. Виктор сказал, что совершил ошибку. Его призрачный силуэт, его шаткий голос, его нечувствительные, несуществующие для Джейса прикосновения... Он был тонким. Тоньше бумаги, тоньше самой материи. Вестник получал силу из своих подчинённых, при этом преподнося им неуязвимость ко многим факторам: к выбору, к человечности, к эмоциям, к жажде разрушений. И Виктор разорвал этот симбиоз. Зверя нет среди всех тех людей, не понимающих, почему они оказались здесь — в комнате с запертой дверью, пока снаружи разгорается битва не на жизнь, а насмерть. «— Я пришёл попрощаться...» Губы Джейса пересыхают от волнения, когда он озвучивает свои мысли, наконец-то собрав их в одно предложение: — Джинкс в общине. Смотря в собственное отражение, что смотрит на него в радужках глаз Вай, Джейс отчётливо понимает: она пришла к такому же выводу за мгновение до того, как он произнес это вслух. **** Они спешат. Бегут без права на передышку. Джейс слышит, как Вай тяжело дышит сквозь сцепленные зубы: её «царапина» не даёт ей покоя, даже если она всё ещё этого не признает. Да и тяжёлые перчатки не облегчают ей этот путь. Джейс не сбавляет темп, даже когда его больная нога вдруг наливается усталостью. Ортез весит не так уж и много, но в этот момент появляется чувство, будто к его ноге привязаны булыжники, если, конечно, не кандалы. Мышцы сводит спазмом. Джейсу плевать. Они смогли проскользнуть через мост. Они преодолели километры за рекордно короткое время. Джинкс была ранена в ногу в тот вечер, когда Вестник задержал Амбессу. Она тогда хромала, сильно заваливаясь в сторону. Есть надежда на то, что передвигалась она намного медленнее их. Тем более, будучи с ребёнком. Возможность того, что Джинкс оставила Ишу где-то в безопасном месте, и сама пошла в общину, тут же была откинута — Вай сказала, что это даже нельзя рассматривать. До общины оставалось меньше километра. Спуститься с холма вниз, да и только. Левое запястье начало покалывать. Община даже издалека выглядела плохо. Зелёная трава пожелтела, деревья, что были такими непривычными здесь, в Зауне, вдруг начали умирать — все листья лежали на земле, голые ветки казались чёрными. Все дома были брошенными, покинутыми. Окна разбиты, двери вырваны. Выглядело это так, будто на поселение напали и разграбили его. Издалека не было видно ни одной живой души среди этой разрухи. А ведь не так давно это место напоминало настоящий рай. Островок спокойствия и стабильности. Улыбчивых, пусть и обманчивых, лиц. Дружелюбных, пусть и сломленных, жителей. Джейс отмахивается от этого чувства, что возникает у него в груди. Нет, раньше здесь не было лучше. Они спускаются с холма, пока еле ощутимое покалывание в предплечье не перерастает в настоящее жжение. Рука будто охвачена огнём, и это пламя исходит от руны. Тот Виктор, которому Джейс пообещал всё исправить, дал ему эту руну так же, как дал когда-то давно, в детстве, спасая Джейса от несчастного случая. И тогда Джейс начал носить руну как браслет, не снимая его даже на ночь. Кожа вокруг руны, что теперь была в его плоти, покраснела. Воспалилась. Джейс всё время накрывал её другой рукой, тёр через ткань рубашки. Пытался игнорировать, но не мог. — Ты в норме? Они в жалких метрах от общины. Где-то там, в глубине этих разрушенных домов и завявших клумб, будет тот, кого Джейс так отчаянно хотел увидеть. А если всё живое, что было в общине, умерло, потому что умер сам Виктор? — Да, — всё-таки отвечает Джейс и отнимает правую ладонь от левого запястья. А если руна чувствует, что тот, кто её сотворил, погиб? «Я пришёл попрощаться...» Джейс улавливает еле слышные разговоры, доносящиеся достаточно далеко, чтобы нельзя было разобрать ни слова, но достаточно близко, чтобы точно знать, что они здесь не одни. Они замирают. Прислушиваются. Выстрел. Секунда. Две. И вдруг пронзительный крик звонкого детского голоса. А затем и отчаянное завывание такой же высокой частоты. — Вандер! И Джейс, и Вай срываются с места. Три секунды. Четы... **** Разговоры идут откуда-то спереди. Джейс почему-то уверен, что исходят они именно из того же помещения, в котором он оставил свой молот. Джейс останавливается. Вай вместе с ним. Выстрел. Резкий шаг вперёд. Секунда. Две. Детский крик, а затем девчачий всхлип надломленным голосом: — Вандер! Джейс бросается на звук, при выдохе весь воздух выбивается из лёгких. Третья секунда. **** Чужие разговоры кажутся приглушённым из-за расстояния. Джейс замедляется, чтобы попытаться расслышать хоть что-то. — Стой! — единственное слово, которое можно разобрать. Голос кажется смутно знакомым. Выстрел. Джейс кидается на звук, он не может не вздохнуть, не выдохнуть. Первая секунда. Вторая. Детский плач кажется едва ли не оглушающим. **** Джейс чувствует вину за то, что не пошел в общину сразу же, как к нему пришел Виктор. Именно Виктор. Это был именно он. — Стой! Это не поможет, ты убьешь их обоих! Джейс переглядывается с Вай, перед тем как начать бежать к источнику звука. Выстрел. Джейсу кажется, что застрелили его самого. Одна секунда. Крик ребенка пробирает до дрожи. **** Нет, Виктор... Он не мог погибнуть. Это было бы слишком безумно. Неправильно. Джейс здесь чтобы спасти его от смерти — душевной, физической. — Они оба умрут, если ты выстрелишь! Я видел, я знаю! Выстрел. Джейс делает рывок. **** — Ты в норме? Джейс хмурится. Его окутывает странное чувство, помимо зуда запястья. Он убирает руку с руны. — Да. — Они зависимы друг от друга, убьешь одного – и конец второму! Смотри на меня! Пожалуйста, посмотри на меня! Выстрел. **** Жжение в руке занимает едва ли не все мысли Джейса. Это кажется почти невыносимым. Неужели это как-то связано с тем, что общине пришел конец? — Ты в норме? Дежавю перекрывает неприятный зуд. — Не знаю, — признается он. — Джинкс! Смотри на меня! Не двигайся! Не отводи от меня взгляд! Им с Вай не нужно ничего говорить друг другу. Они срываются с места. Руна горит, но это кажется абсолютно неважным. — ...симбиоз... умрут оба... — ...нельзя разорвать... Разговоры становятся тише, но никто из них не сбавляет шагу. Они добегают до самого большого из построений в общине. Место, где Джейс смотрел на Виктора горящим взглядом чистого восхищения и сожаления. Где воздух забивался в лёгкие сплошным комом. Где не его молот, испытанный временем и трагедией, с глухим звуком упал на землю. Они забегают внутрь. Внутри этого «жилища» пахнет порохом и смесью медикаментов. Несколько широких шагов – и перед ними открывается странная картина. Экко держит Джинкс за плечи, смотря ей прямо в лицо, что-то бесконечно шепча. Иша вьется возле них беспокойным щенком, пытающимся выведать, что случилось и почему на него не обращают внимания. В углу стоит странный старик — его лицо наполовину спрятано повязкой, лысая голова укрыта шрамами от пламя, полностью белая радужка одного из его глаз подсказывает о слепоте. И вот, наконец-то, Виктор. Хлипкая койка стоит под стенкой. Она выглядит ненадёжной, слабой. Будто, если бы Виктор весил всего на пару грамм больше, то металлические, но ржавые прутья не выдержали бы этого и провалились под ним. Он лежит с закрытыми глазами и выглядит застывшим. Будто статуя. Джейс уже видел его таким когда-то. Он тоже лежал на койке. Тоже был бледнее самой смерти. Тоже казался застывшим. Восковым. На Викторе всё то же одеяние, которое он смастерил, используя плед из их общей мастерской и какого-то поддерживающего корсета. У изголовья койки стоит посох, что когда-то был костылем, а ещё давнее – просто тростью. Возле посоха также стоит деактивированный молот. В другом углу лежит Зверь. Он выглядит так, будто спит. Его дыхание поверхностное, нечастое. Его шерсть больше не кажется такой ярко-синей, как было тогда, когда они все вместе бежали из общины. Зверь выглядит так же мертвенно, как и Виктор. Джейс делает шаг к койке, как вдруг Джинкс резко поворачивает голову в их сторону. — Что вы здесь делаете?! — её голос звучит истерично. Она тут же вскидывает руку с пушкой, направляя дуло то на Джейса, то на Вай. Экко пытается её успокоить. На его шее висит неизвестное громоздкое устройство. Он кладет руку на её запястье, пытается опустить её оружие, но она лишь отшатывается от него. Теперь дуло её пистолета иногда находит и самого Экко. — Мы искали тебя. — Чтобы снова бросить в клетку?! Вай морщится. — Это была необходимость. Не думай, что я была за. Джинкс скалится. — Ты лицемерка, Вай, — Джинкс всегда так делала. Бросала слишком много слов на ветер. — Но ладно. Я привыкла, что ты бросаешь меня, но... Ты оставила его здесь. Ты ничего не сделала, ты не нашла его, а сейчас они говорят, что слишком поздно! Голос у неё звонкий. Высокий. Джейс хмурится и от её тона, и от её слов. Одной рукой она находит плечо Иши и крепко сжимает его. Точно так же сделала та девушка в Академии, отводя девочку от Джейса с Вай. Будто ещё секунда – и они отнимут её у неё. — Что это значит? — вздыхает Вай, смотря на Зверя. — Что с ним? — Джейс делает очередной шаг к Виктору, когда Джинкс снимает пистолет с предохранителя. — Симбиоз связал разум Виктора с разумами очень многих людей. Но он смог разорвать связь с ними, — хриплый голос доносится из угла. Старик выходит из тени. — К сожалению, это стоило ему... всего. Связь со Зверем же особенно прочная — из-за тех ран, что Виктор пытался ему залечить. Он не похож на тех, кто был в общине Вестника. Он смотрит на койку с Виктором глубоким, печальным взглядом. Джейс чувствует в этом какой-то подвох. Но вся эта скорбь и сожаление касаются состояния Виктора. Но частично и его тоже. К этому моменту, по ощущениям, руна начинает разъедать ему руку, словно кислота. Джейс с силой сжимает запястье другой рукой, почему-то надеясь, что это поможет. — Что... — Джейс прочищает горло, когда его голос вдруг ломается. — Что будет дальше? Старик отводит взгляд от Виктора. — Они погибнут. Джейс не верит. Нет, конечно, нет. Глупость. Его пальцы впиваются в предплечье, царапают его короткими ногтями. — Откуда вы знаете? Старик смотрит Джейсу в глаза. — Виктор так сказал. Из его груди вырывается сдавленный вздох. Руку безгранично жжет, будто он держит её прямо над горящим костром. Джейс подходит ближе к койке Виктора, игнорируя пистолет, что всё ещё направлен на него. — Не двигайся! — командует Джинкс. Джейс не слушает. Он падает на колени перед постелью Виктора. Металлические ставни на ортезе звякают. — Он имеет право попрощаться, — кряхтит старик, перед тем как зайтись сухим кашлем. Он продолжает говорить, но уже более скрипучим голосом: — И вы тоже. Он отводит руку от собственного запястья и находит ладонь Виктора. Сплетает свои пальцы с его. Пальцы у Виктора холодные. Как и всегда. — Нет, это не... — Джинкс запинается. — Джинкс. — Экко, не говори. Не нужно- — Джинкс. — Я не потеряю отца снова. Джейс слышит, как пистолет выпадает из её рук. Слышит, как за его спиной копошатся. Боковым зрением он замечает, что все остальные, кроме старика, толпятся возле Зверя. Гладят его шкуру, прижимаются в объятии. Джейс зажмуривает глаза, сильнее сжимая пальцы Виктора. Он прижимается своим лбом к чужому. Его левая рука мелко дрожит от непрекращающейся агонии, но он убирает пряди длинных волос с лица Виктора. Он целует сухими губами его лоб. Как покойника. — Подчини меня, Виктор, — шепчет Джейс. — Питай хэкс-ядро моей душой, пока мы не придумаем что-то другое. Пожалуйста, Виктор. Я знаю, ты слышишь. Джейс так и не открывает глаза. — Джейс? Ему показалось? Слово было таким тихим, что и не казалось реальным. Джейс сжимает чужую ладонь крепче, подносит так, чтобы несколько раз поцеловать ледяные пальцы. — Да. Я здесь. Давай же, сделай эт... — Я увидел Бездну. Я был в твоём сознании. Ты спал, — Виктор даже не шевелит губами. Половина звуков пропадает вовсе. Джейс наклоняется ещё ближе, хотя казалось, что ближе некуда, дабы не упустить ни единого слова. — Зауниты не играют честно. Джейс улыбается. В его глазах стоят слёзы. «Зауниты никогда не играют честно...» Много лет назад, играя в карты, напившись самогоном в квартире Виктора, именно эти слова и сказал Виктор. Джейсу снились эти воспоминания не так давно. Должно быть, тогда Виктор и был в его сознании. Виктор даже не сжимает его руку в ответ и даже не смотрит. А Джейс наблюдает. Он раскрыл веки, и если закроет их хоть раз, то пропустит что-то критически важное. Джейс снова возводит всё в абсолют. Но разве можно иначе? — Помните, как мы рассказывали страшилки? А когда приходил Вандер, то сначала ругался на это, а потом рассказывал самую жуткую историю из всех, — смех Экко напоминает Джейсу, что в этом мире есть кто-то, помимо его и Виктора. Странное чувство. Будто неправдивое. — Я помню, как ты трясся от страха. — Не забывай кто плакал: «Ох, Вай, не выключай фонарь». Джейс абстрагируется от этих комментариев. Он осторожно перебирает волосы Виктора. И вот, в целом мире снова только они. И больше никого нет. И никого не будет. Только они. Всегда были и есть. Только мягкие, пусть и грязные волосы Виктора. Только его ледяные пальцы. Только его бледное-бледное лицо. — Я лишь хотел избавить мир от изъянов. Джейс хмыкает: — Боюсь, такой мир был бы скучен. Но Виктор не шутит. Его губы кривятся. — Мне жаль. — Возьми мой разум, просто дай нам ещё немного времени, мы обязательно что-то сделаем. Я, и ты, и... и все остальные. Мы что-нибудь придумаем. Обязательно. Только не... не надо... Джейс не может это сказать вслух. Несколько слёз падает на тонкий матрас койки Виктора. — Во все времена, — и так слабый шепот становится ещё более хрупким. — Во всех вселенных. Это звучит как клятва. Как обещание. Джейс устал обещать и устал обещания слышать. — Виктор... Джейс обхватывает ладонь Виктора двумя руками. Когда-то давно, когда стояла зима, Джейс растирал ему ладони, устав слушать жалобы на погоду. Левая рука кажется тяжёлой. Горящей. Он держится за чужую ладонь, как за последнюю надежду. Он закрывает глаза и опускает голову. Он не сможет смотреть. Не может видеть его смерть опять. — Извини, что нашли тебя так поздно, — доносятся от Вай последние слова Зверю. Джейс держит его так, что его левое запястье прикасается к рукам Виктора. Руна прикасается к Виктору. Жжение вдруг пропадает. На мгновение Джейсу даже кажется, что он перестает чувствовать руку вовсе, но нет. Боль исчезла. Растворилась всего за мгновение. Он смотрит на Виктора широко распахнутыми глазами. Веки Виктора подрагивают. Совсем медленно он раскрывает их. Его взгляд затуманенный, расфокусированный. — Виктор? Несмотря на нечеткий взгляд, Виктор всё равно находит глазами руну. Смотрит на неё. А после поднимает взгляд на Джейса. Не говоря ни слова, он высвобождает свою руку из хватки Джейса и осторожным, почти нежным движением дотрагивается тремя пальцами к его лбу. Джейс закрывает глаза, ощущая, как любые чувства в его теле пропадают. Любой дискомфорт, любые прикосновения — к полу, к койке, к Виктору — не важно, холод, жара. Он открывает глаза. Круглое помещение, в котором они все были, исчезло. Не было ни Вай, ни Джинкс с Ишей и Экко. Не было того старого мужчины с повязкой на лице. Была одна четкая линия фантома и сотня размытых, неточных. Джейс оглядывается. Миллионы звёзд. И больше ничего. Под ногами нет ничего материального. Также как и вокруг. Он проводит рукой по этому пространству, но даже рука не материальна. Джейс вдруг понимает, что не чувствует, как у него бьётся сердце. Не дышит. Не моргает. Эти механизмы здесь не нужны. Они в миг кажутся чужими, будто Джейс никогда до этого не дышал и сердце его никогда не билось. Сама мысль об этом ощущается неуместно. Джейс видит Виктора. Его тело такое же, как было в его комнате. Тогда, когда Джейс отключился в зале Совета. Его волосы такие же белесые и короткие. А лицо менее впалое. Джейс не подходит к нему, но оказывается рядом. — Мы начали это, мы это и закончим. Вместе. Виктор вопросительно склоняет голову. Непонимающе. — Почему ты продолжаешь всё это делать? После всего, что я совершил. Джейсу кажется, что он никогда не слышал ничего глупее этого. Он улыбается, чувствуя, что не смог бы передать всю ту нежность, что распирает ему грудь. — Я же сказал, — напоминает Джейс. Он вдруг понимает, что точно знает, что нужно делать. Он кладет руку на левое запястье, на котором блестит руна. И та без проблем поддается. Остаётся в него в ладони. — Потому что люблю. Виктор смотрит на руну, которую Джейс протягивает ему. Он накрывает его руку своей. Пространство вокруг вдруг начинает сжиматься и расширяться. Звёзды вокруг них бесконечно крутятся в неизвестном танце. Ещё чуть-чуть, и их унесет в разные стороны, утянет в разные водопады. Джейс притягивает Виктора за плечо. Рука едва ли не проходит сквозь него, но этого не случается, наоборот. Джейс уверен, что никогда не держал его так крепко. Его накрывает всем тем, что чувствует Виктор. Всем этим сожалением и благодарностью. И трепетом. И мягкостью. Они сжимают руну между своих пальцев. Было бы это возможно, они бы уже втёрли её в себя, как мел. Глаза Виктора ещё никогда не были такими яркими. Даже тогда, на руинах взорванной квартиры. Их губы встречаются. Невозможно нежно. Руна пульсирует у них в руках, и вот-вот должно что-то случиться, но это не имеет значения. Джейс был бы не против перестать существовать в любой форме и в любом виде, если он закончит именно так: сминая губы Виктора, разделяя то, что они оба когда-либо знали, видели, чувствовали. И это чувство накрывало их, разливалось по всему прозрачному телу, вытекало в руну, оставалось фантомными тёплыми отметинами в сознании. Джейса всегда вело именно это. Каждый его шаг и каждая ошибка. И Виктора тоже. Теперь Джейс видел это так отчётливо, что, казалось, до этого он был слеп. Это была любовь. Руна расширяется. Окутывает их. Поглощает. Джейс закрывает глаза, зная, что в то же мгновение Виктор делает тоже самое. Белый свет. Тишина. **** Джейс чувствует в своей руке что-то холодное. Оно кажется таким ледяным, что могло бы оставить ожог — когда-то у него уже такой был. Когда-то, когда неизвестный маг спас его и его мать от смерти в снежной напасти. Джейс открывает глаза. Он стоит на полу на коленях перед старой хлипкой металлической койкой. Его пальцы переплетены с пальцами Виктора. Их лбы прижимаются друг к другу, и на лице Джейса играет чужое горячее дыхание. Джейс опускает взгляд на левое запястье, которое перестало гореть огнем. На нем ничего нет. Ни единой отметины. Ни единого шрама. Джейс поворачивает голову туда, где до этого было тяжело дышащее тело Зверя. Глаза Зверя открыты, и выглядит он намного лучше, чем когда Джейс вошёл сюда. В его мехе едва ли не растворяются Вай и Джинкс, пока Экко и Иша немного неловко стоят чуть в стороне. Джейс не находит того старика взглядом. Точнее, ему не дают этой возможности. Виктор кладет одну ладонь ему на лицо, проводит большим пальцем по скуле. Поворачивает так, чтобы рассмотреть его поближе. Выглядит он лучше. Не такая бледная кожа, не такие черные синяки под глазами. Его длинные волосы на кончиках приобрели белоснежный цвет. Джейс хмыкает на этот факт. — Посмотри туда, — всё ещё шепчет Виктор, кивая головой в ту сторону, где стоит его посох и молот Джейса. Джейс так и поступает. Смотрит в ту сторону. Посох остаётся неизменным, а вот молот... Он уничтожен. Как будто внутри молота произошел маленький взрыв. Взрыв внутри молота... Хэкстек. Джейс тут же переводит взгляд на Зверя. Следы хэкстекового вмешательства на нём пропали. На его лбу больше нет тех белых отпечатков. Джейс замечает и изменение в устройстве, что висит на шее Экко. Прозрачная до этого, склянка почернела изнутри. Будто в ней произошел маленький взрыв. Но, учитывая, что Экко не пострадал, Джейс приходит к выводу, что хэкстек просто... расщепился. Джейс поднимает взгляд на Виктора. — Мы всё исправили, Джейс, — выдыхает Виктор со всем облегчением, на которое способен. Джейс улыбается ему. Тоже облегчённо. И абсолютно счастливо. — Конечно, — немного небрежно пожимает плечами он. — Я же тебе обещал. Виктор фыркает и, больше ничего не говоря, целует его. Джейс отдается этому чувству. Зарывается одной рукой ему в волосы, другой же нежно обхватывает шею. Джейс отстраняется, только чтобы оставить несколько беглых поцелуев на его челюсти, подбородке, щеке и скулах, пока Виктор не начинает посмеиваться. После этого следует ещё один поцелуй в губы – глубокий, чувственный, чтобы ещё раз показать, на что каждый из них готов пойти. Поцелуй полон радости, надежд. Любви. Они оба знают, что дальше их ждёт ещё слишком много разбирательств. Амбесса и армия, последствия, что накроют Пилтовер и Заун. Суд, который непременно затронет Виктора. Но в этот момент, несмотря на всё то, что ещё будет, Виктор и Джейс просто рядом. Просто держатся за руки. Просто дарят друг другу улыбки, что полны прощения и понимания. Во все времена. Во всех вселенных. Только они. Конец.