Реальность

Все меняется так плавно, что Фома не замечает очевидного до последнего. Наслаждается маленькими украденными моментами, состоящими из совместных вечеров, прикосновений, взглядов и интонаций, которые говорят больше, чем слова, бережно сохраняет их в памяти, как можно точнее, и, когда однажды просыпается с Пашей в одной постели, то не может понять, как они оказались здесь и сейчас. Не было никакого резкого скачка, признания, открытия, даже разговоров никаких особых не было! Фома, как всегда, помогал Паше, решал вопросы, воротил дела и наслаждался периодом редкого затишья в их отношениях. Их работа каким-то образом почти не пересекалась, они не мешали друг другу, и Паша был будто добрее, расслабленнее, общительнее. Они чаще встречались. Иногда на обед, иногда только на кофе, иногда на целый вечер под бутылку виски. Как в старые добрые времена, когда они были моложе, мир вокруг них проще, а трава зеленее. Вчера был как раз один из таких вечеров, но Фома совершенно уверен, что никто не был настолько пьян, чтобы считать последующую ночь пьяным бредом. В памяти отчетливо отпечатался Пашин взгляд, когда моргнувший сообщением телефон на пару секунд подсветил комнату: полная ясность и желание. И сейчас, утром, это кажется странным. Фома не может понять, что вчера произошло. Что именно изменилось, когда, и как он это пропустил. Он так привык любить Пашу, что это стало естественно, как дышать. Даже отсутствие надежды на взаимность давно перестало колоть резкой болью, осев где-то глубоко внутри глухим тянущим смирением. Фома доволен уже тем, что просто любит самого важного и близкого человека, а тот ему это позволяет. Они никогда об этом не говорили, но Лёша знает. Читает Пашу между строк, принимая от него с одинаковой радостью и агрессию, и моменты редкого тепла. Паша сложнее, чем кажется, потому что он сам не разбирает свои эмоции, не говоря уже о том, чтобы кому-то их объяснить. Но Фома понимает, и это понимание делает его смелее. За столько лет безответной влюбленности в лучшего друга, это становится почти чертой характера, чем-то неотъемлемым, привычным, до боли очевидным. Небо голубое, вода мокрая, в Питере убивают, а Фома любит Пашу. Базовая система мира. Фома любит Пашу осторожно, будто немного со стороны, чтобы не дай бог не ущемить его, не подставить, не заставить почувствовать себя неловко, приближается аккуратно, проверяя границы и мгновенно отступая, когда реакция оказывается негативной. Паша не особо тактильный, сторонится людей, а Фоме хочется вцепиться в него и не отпускать. Обнимать, прижиматься, касаться плечом, коленом, хоть как-то чувствовать его тепло. Но Фома все понимает и ведет себя осторожно, ну, насколько это возможно. Помощь, подарки, поддержка, работа, миллион открытых признаний, от которых у окружающих открываются рты, а у Паши не мелькает даже тени осознания. Другие люди замечают. Фома видит это во взглядах, слышит в интонациях, иногда в прямых обвинениях, которые от Паши отлетают, как от стенки горох. Семёнов действительно не понимает беспокойство коллег и знакомых. Что можно говорить о чужих намеках, когда Паша за столько лет не рассмотрел у себя под носом Фому, у которого душа нараспашку? Все эти очевидные факты описывают круг до боли знакомых размышлений и возвращают Фому в момент здесь и сейчас, где Паша рядом с ним в одной постели обычным летним утром. Любовь к Паше всегда была его безопасной зоной, огражденной непреодолимой стеной уверенности, что он не станет чем-то большим, чем «друг». Фома бы даже мог написать книгу «Как жить рядом с любовью всей своей жизни, зная, что тебе никогда не ответят». Потому что если ответят, то хрен его знает, что с этим делать. Вот Фома сейчас не знает. Он слишком привык к односторонней игре и не может осознать ответный интерес, о котором где-то внутри, спустя столько лет все еще мечтает вопреки всему. Для человека, у которого есть планы на пять лет вперед, к такому исполнению желаний он оказывается позорно не готов. Допустить сейчас взаимность и ошибиться будет невыносимо, и Фома продолжает в панике перебирать доступные стратегии выхода из сложившейся ситуации в поисках той, где Паша хотя бы будет с ним разговаривать в обозримом будущем. — Я слышу, как ты думаешь, прекращай, — сонно бормочет Паша, и не открывая глаз, закидывает руку на Фому, заставляя того замереть, сбившись с ритма дыхания. — Что такое? Фома боится момента, когда Паша откроет глаза или поднимет ладонь выше, нащупав в своей постели не плавные женские линии, а крепкое мужское плечо. Возможно, он ошибся, возможно, Паша был пьян и думает, что ушел с какой-то девушкой. Фома не знает, что будет, когда Паша откроет глаза и… — Ты чего, Лёш? …и Паша открывает глаза, а Фома не может выдавить из себя даже два слова. Потому что Паша смотрит на него. Потому что он знает, где он и с кем, и это не было ошибкой. Потому что мир не рухнул. И это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Фома пытается проснуться, но не может. Встревоженный Паша тем временем поднимается на локте. — Эй, все в порядке? Ты чего завис, Лёх? Фома смотрит на Пашу снизу вверх и испытывает давно позабытое чувство страха и желание слиться с подушками, вжаться в постель глубже, получить немного пространства, чтобы суметь вдохнуть, наконец, нормально, потому что воздуха катастрофически не хватает. — Э-э-э, Фома, спокойно! Все в порядке. Дыши, слышишь? Давай со мной, вдох-выдох, все в порядке. Чего ты так испугался, будто я на тебя пистолет наставил? Фома пытается придумать какой-то остроумный ответ, но в голове упорно вертится только то, что даже от наставленного пулемета он бы не словил такую внезапную паническую атаку. Мозг упорно отторгает причину испуга, отказываясь признаваться в том, что смерть пугает его меньше, чем вероятность остаться жить без Паши. — Ты будто привидение увидел. Приснилось что-то? — Паша, как всегда, святая простота, укладывается обратно и лбом утыкается Фоме в плечо. Легкое дыхание щекотно проходится по коже и безбожно отвлекает, но надо взять себя в руки и ответить. А лучше проснуться, наконец, от этого болезненно восхитительного в своей нереальности сна и выпить. Выпить и не спать всю оставшуюся ночь. Попытки проморгаться ничего не дают, но когда Фома пытается покинуть постель, казалось бы снова задремавший Паша сжимает его до синяков, не давая отодвинуться даже на сантиметр. Мгновение — и уже даже в голосе ни следа сна, только стальная жесткость: — Фома, давай без этого. Скажи прямо: ты жалеешь? Фома определенно не готов иметь дело с реальностью, в которой он не спит, как он себя убедил ранее, но злой Паша — это более привычная территория, знакомая. Фома мгновенно переключается на потребность успокоить и оправдаться. — О чем? — Не прикидывайся идиотом! — Паша, как всегда, вспыхивает за секунду, и Фома на мгновение задумывается, сможет ли Паша — как всегда на нервах — дать ему в морду в горизонтальном положении. — О том, что случилось ночью! Давай, скажи, что жалеешь, что передумал, что тебе просто что-то от меня надо и ты решил зайти с козырей. Может, еще денег мне за ночь предложишь, как проститутке, а, Фома? Каждое следующее предположение бьет наотмашь, жжет недоверием и обидой в Пашкином голосе. И, когда Паша сам порывается встать, Фома окончательно просыпается и ловит его за руку, дергая обратно. Кровать мягкая, поза неустойчивая, и Паша легко теряет равновесие, падая сверху, вышибая весь воздух из легких и за долю секунды умудряясь избежать удара лбами при падении. — Я думал, что я еще сплю и это все сон, — признается Фома, пока Паша на секунду замолкает, дезориентированный новым положением. — Не мог поверить, что это все наконец-то происходит на самом деле. Пашина обида рассеивается почти так же быстро, как и появилась. Фома видит, как он осознает сказанное и губы расплываются в мягкой насмешливой улыбке. — Ну, ты и дурак, Фома, я же здесь, — Паша фыркает и внаглую ложится всем весом сверху, придавливая к кровати намертво, и это самое реальное, что Фома чувствовал за долгое время.