Молитва падших

«Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презреньем.»

Песнь Песней, 8:6.

***

Я видел его множество раз в сиянии Хоров — там, где нам, младшим, не было места. Он парил выше всех. Шестикрылый, обернутый пламенем, которое пронизывало меня своей благодатью до самого ядра души. Серафим. Чистый дух. Совершенство. Он был прекрасен, он был словно небеса — его свет дышал, пульсировал, откликался ликующей радостью в моей душе. Той, которой мы восхваляем нашего Бога. И я безропотно склонил бы перед ним голову — он занял все мысли мои, помышления и разум. Однажды, когда меня послали передать весть — такую мелкую, ничтожную, словно пылинку в вихре вечности, я решился на отчаянный шаг. Когда я приблизился, его крылья дрогнули, и сквозь золотой огонь я увидел лик. Не символ, не ту сияющую маску, которой озаряли нас Престолы и Херувимы, а чистый, словно человеческий взор. Он впервые смотрел на меня, а не сквозь меня. Так, будто я нечто большее, чем пустая оболочка… Ангелы — чистейшие души. Мы существуем для того, чтобы служить Создателю. Мы — воля его, гнев и милость. Но теперь в моей душе поселилось его пламя. Колкое, но не обжигающее. Я прекрасно знаю, откуда взялся первородный грех. Возгордившись, слуга Божий больше никогда не удостоится его благословения. Но то, что я ощутил, было нечто иное. Это был трепет глубоко внутри, это была самая настоящая благодать. Никогда прежде не испытав такого, я испугался. Я хотел бы снова хоть раз заглянуть в его образ. Но перед Господом я бессилен. И тогда я отступился. Нет, не в пространстве — мы не падаем. В себе я оступился. Что-то внутри сжалось, забилось, закричало на языке, которого ангелы не знают. В смятении, я назвал это страхом, но это был не он.

***

Я пришел к престолу Господню, склонив перед великим состраданием нашего Отца всю свою сущность. Я уповал на Его всепрощение, хотя и знал, что недостоин. — Я согрешил. Не делом, не словом, а помышлением, — шепчу в небесной тишине. Бог не отвечает словами — только присутствием, которое пронизывает меня, как свет сквозь призрачные витражи. Он всегда рядом, но вместе с тем так далеко, что я не в силах повернуться к Его свету. Знает, где я согрешил, осязает мою страсть и недозволенную радость, когда я вижу своего Серафима. — Я почувствовал… жажду. Когда увидел его, я хотел… Чего? Я сам не мог это объяснить. Прикоснуться к нему? Остаться? Плакать? Но ведь у нас нет слез. — Я хотел, чтобы он снова посмотрел на меня, — выдохнул я и понял, что это хуже, чем если бы я украл все звезды с неба. Молчание длилось вечность. Потом — порыв ветра. Ладонь, коснувшаяся моего лба, показалось неистово горячей. Испытание. Это мое испытание на верность Отцу нашему. И тогда я замолчал.

***

Я искал его сознательно. В архивах мироздания, где его пальцы перебирали свитки, проверяя ход времен. На полях сражений с демонами, где его пламя прожигало тьму. Наблюдал моего Серафима — чистейшего духа… Моего… Я не смел, не имел права называть его так, но не мог иначе. Когда я узнал его имя, то захотел произнести его вслух. Попробовать его, прочувствовать всем естеством молитвенную песнь величественных звуков. Уриэль… Уриэль! Хочу. Очень хочу! Но если произнесу — небесный огонь не простит меня. Между ангелом и Серафимом большое расстояние, я не сожгу это расстояние, даже если сам сгорю до тла! Однажды я приблизился к нему непозволительно близко, и он задержал взгляд на моих дрожащих крыльях. Я снова почувствовал необъяснимое желание, рвущееся из каждого уголка моей души, щекочущее где-то очень глубоко. Мой Серафим, мое драгоценное божество! — Ты снова здесь, — сказал он. Голос его, как шепот вселенной. И словно тысячи молитвенных голосов, слившихся в один певучий хор. Я не ответил. Не посмел. Если бы открыл рот, вырвалось бы: «Я тону в тебе. Я горю. Помоги.» Но мы не умеем просить о помощи. Мы служим. Суть жизни моей — исполнять волю Бога. Но я внезапно почувствовал свою... Словно кто-то дал мне право выбрать, которого у меня не было никогда. И я выбрал созерцать моего возлюбленного Серафима вопреки всем существующим правилам. Ведь я не должен видеть его так близко, согреваться о его пламенные вихри! Однако я протянул руку, сам не зная, на что надеясь. Как человек тянется к солнцу, никогда не имея возможности ощутить весь его жар. Так же и я тянулся к нему. Его отторжение было для меня ударом. Как если бы само пространство отвернулось от меня. Впервые я почувствовал его страх... Живой, бьющийся как беспокойное сердце голубки! — Не смей, — его приказ сильнее любых догматов. Но было уже поздно. Я уже горел. Видел его, ощущал на себе пламенные вихри, но не отводил взора. Пусть даже мои крылья почернеют, или Творец обрушит на меня свой Божественный Гнев. Ангелу, познавшему это чувство, нет дороги назад. Ведь испорченный своей страстью, он навсегда отдалится от Бога. Я не пошел на исповедь. Не из гордости, нет, ноги сами не ведут меня к Его алтарю. Моя молитва застревает, не может вырваться из уст. Даже мои крылья, они… тускнеют. Теряют мягкость своих перьев, ведь Бог уже знает, и его молчание — худшее наказание. Даже если он не гневается, Он испытывает. Он позволяет… Я боюсь не того, что меня сотрут из потока вечности, не боюсь жестокой кары. Я боюсь, что мне запретят. Что я больше никогда не взгляну на моего Серафима, величайшее создание Творца… И это было мое первое непослушание.

***

Я нахожусь в месте, которого нет. Не рай — там все поет, не Земля — там все шумит. Здесь просто тишина, тяжелая, как спекшийся свет, что давит на меня как никогда ранее. Воздух густеет в лучах, образуя невидимые стены. Я осязаю себя на краю пропасти. Наблюдаю, как частицы моих крыльев медленно отслаиваются и исчезают в пустоте. Это мое спасение. Быть здесь, исчезать в бесконечном потоке жизней, забываясь. Никому не нужный, отвергнутый в своих чувствах ангел. И вдруг — огонь. Не адский, не обжигающий. Это его огонь. Я не оборачиваюсь, моя израненная душа закоченела в своей сути. Чувствую его за спиной — пламя, которое теперь знает мое имя. Возлюбленный, чью суть я узнаю из тысячи других. Моё непостижимое совершенство... Мой Серафим! — Амариэль, — из его уст мое имя звучит мелодией падших. Оно теперь сочится грехом. Моим безответным грехом. — Ты пришел стереть меня? — мой возглас сейчас слишком хрупкок для ангела. Я предстаю перед ним в самом своем худшем свете — очеловеченная тоска на лице кричит о моей порочности, блеклые крылья не скрывают позора. Весь я тухну без него, и кара моя закономерна. Шум крыльев позади, и его тень падает рядом — Нет, Амариэль. Не за этим. Он садится. Но серафимы же парят… Я поднимаю взор и вижу, что лик его почти обрел черты, но еще не стал лицом — как мрамор, тронутый пальцем Творца. Глаза — два солнца, приглушенные пеплом чего-то нового, что я бы никогда не посмел считать. Пламя вокруг него больше не чистит. Оно дрожит, зовёт меня, как я никогда и ни за что себе не представил бы. Отворачиваюсь, не в силах созерцать моего возлюбленного Серафима так близко... — Я видел, как ты горел. Я… Когда ощутил твою боль, больше не смог смотреть иначе. Я не понимаю… Он не глумит меня, не пристыжает и не испытывает. Просто пребывает вместе со мной — здесь, где времени для нас двоих не существует. — Я виновен перед тобой, — шепчу перетресканными губами. Как же ему не мерзко находиться со мной? — В чем же твоя вина? — мой Серафим продолжает смотреть на меня, а кончики пальцев уже заходятся постыдной дрожью. — Я посмел приблизиться к тебе так близко… Посмел подумать, что… достоин… Я возлюбил тебя, как нельзя было ни одному из нас, и теперь мне не найдется места среди ангелов. — Теперь здесь и моя вина, — слышу я с его стороны. Поворачиваю голову, чтобы увидеть, как застыла горечь надежды в его глазах. Как если бы сам Господь прогнал его. Его крылья — их не шесть, а четыре… Но почему? Я не понимаю... Два крыла исчезло с нашего последнего разговора. И все же, он по прежнему идеален. — Мое пламя отзывается, и я… Не смогу тебя изгнать. — Зачем ты пришел? — моя душа готова разорваться на клочья. Его преступление против бога — мой самый страшный грех. Пусть он лучше сотрет меня. Пусть накажет! Но только не пронизывает меня своим великодушным взором, полным сострадания, и с тем безграничной нежности! — Я не знаю. Это ложь. Ложь! Серафимы знают все! Они ведь больше всех из нас приближены к Богу! Просто если он назовет это, придется сгореть дотла. — Тогда покажи… Я снова рискую, нарушаю великое табу. Тянусь навстречу созидаемому свету, что выбивает во мне последние остатки рассудка, а он… не отталкивает меня. Его уста не имеют температуры, а мы не имеем плоти. Но я чувствую от них пылающий жар, словно все мое естество свернули в точку и преподнесли к солнцу. Мои крылья распахиваются в стороны, сами перья трепещут, как мертвые листья на ветру. А внутри все сжимает, пульсирует, сворачивается в тугой узел, который совьет петлю на моей шее. Я хочу… Нет-нет-нет, мы не можем хотеть! У нас нет воли, нет желания, но я… Я горю. Но только теперь он горит со мной. Мое существо трепещет. Я не могу поверить, что достоин. Достоин пасть так низко, чтобы возлететь ввысь, ощутить его дух на своих устах. Что он не испепелил меня, а только поделился подрагивающим теплом, за которое я предал бы все Царствие Божие! Какой позор! Какое великое нарушение — искушённый самим дьяволом поцелуй. Это ангел и Серафим, преступив закон Божий, посвятили свои души друг другу. И я рад этому больше, чем рождению Младенца Мессии! Когда мы отстраняемся, на секунду или вечность, он смотрит на меня так, будто я пересоздал мир. В его отражении я вижу себя — негодующего, смущенного и смиренного глупца. И он обнимает меня. Укрывает от всего мира, оставляя нас лишь вдвоем. Наши отражения в пустоте теперь сплетены, а где-то далеко… Падает первая звезда. Я склонил свою голову не перед Богом — впервые. Теперь он мой Бог. Я не знаю, что должно происходить с ангелами, покусившимися на строжайший запрет. Но когда его пламя сочится внутрь меня, я понимаю — так должно было быть в Эдеме, до запрета. До стыда. Прикосновения. Впервые я ощущаю это так остро, как, возможно, это ощущают люди. Вздрагиваю от неведомого ранее чувства — это божественная благодать. Его опаляющие прикосновения… Они скользят между моих крыльев, гладят, и каждое мое перо вспыхивает, как фитиль перед Ликом Божьим. Мой Серафим, мое совершенство. Вкусив этот плод, ни один из нас не отступится. Поэтому я шепчу в тоскливую бездну, что нависает над нами: — Возьми меня! Я — твой. Моя душа, моя воля, последние молитвы — отныне принадлежат тебе. Он не отстраняется. Лишь ломко взмахивает крылом, и я чувствую, как на моих устах снова зажгло с неистовой силой. Я хочу верить, что никто не вправе отобрать нас друг у друга. Хочу верить, что его рука, ласкающая меня — не грязное прегрешение, не плод моего искушения, а нечто… большее… Но когда наши сущности смешиваются, небо предательски молчит. Мне больно от этой наполненности, что вторгается в меня с непостижимой силой, но это вовсе не страдание. Это великая радость — принимать его всей своей душой. Его пламя разливается по моим внутренним путям, а я дрожу, впитываю его свет, как песок впитывал кровь Авеля. Ангелы не дрожат. Ангелы не чувствуют! Но где-то очень глубоко во мне разгорается настоящий пожар — толчки, пульсация, ритм, которого не было ни в едином псалме. Что-то ломается и рождается заново, наполняет меня блаженным восторгом. Мой Серафим, мой главный порок. Мое спасение! Мы не дышим — мы и не должны дышать. Но облики наши колеблются, пока он наполняет меня, чтобы в одному ему известном танце двигаться во мне. «И будут они одна плоть» — внемлил Господь в своем откровении к апостолам, а мы стали одной душой. Одной виной. Я хватаюсь за него, утопаю, и на его золотом огне мои прикосновения оставляют темнеющие пятна. Крик бороздит небытие — я проиграл. Я и не боролся. Я готов был впустить его в себя, слиться с ним воедино, преподнести ему все плоды Эдема. Этот трепет не сравнить ни с чем: агапе — жертвенная, безусловная и высшая любовь. Та, которой Создатель возлюбил людей и та, которой ангелы восхваляют Его. Но я отдал свой смысл Уриэлю. Он стонет очень тихо, когда горячие реки врываются в меня, наполняя сосуд моей души. В этом звуке — вся мольба мира, вся скорбь непрощенных и еще что-то, что я бы никогда… — Амариэль! — мое имя обжигает его губы раскаленным углем. Ангелы не признаются в любви, не шепчут надрывный обещаний. Но когда его крик обрел форму моего имени, я понял — нам суждено упасть вместе. Его крылья оборачиваются вокруг меня, окутывают, как Приснодева Мария пеленала новорожденного Спасителя. И я чувствую себя счастливее любого глупца, кто сказал бы мне, что ангелы не любят. Они отдают свои крылья. И он уже два отдал за меня. Осталось четыре.

***

Я не знал, что небеса могут молчать так громко. Они пришли без трубных гласов — просто появились, как внезапная боль в еще не остывшем теле. Архангелы. Кружили стаей гневного вихря, а их крылья резали хрупкое небо, как ножи по холсту мироздания. — Уриэль! — прокричал Михаил, и этот возглас пронзил меня сильнее тысячи ангельских клинков. Я повернулся к нему — своему серафиму, что неустанно поглаживал мои кровившие крылья. Кровь? Но я же ангел. Или… уже нет… Я в смятении взглянул на Уриэля. Еще два крыла его сломились, свисали рваными нитями. Ему тоже больно. Это моя самая страшная кара — наблюдать, как покидают лучи жизненного света моего возлюбленного Серафима… Кара моя в том, что это лишь моя вина. Плод моего искушения подарен ему. — Ты должен уйти, — прошептал он хрипло, уже утратив свой мелодичный хор голосов. Но я все равно млел от него. — Куда? — я вцепился в него. Не отпущу. Я только приблизился к нему — моему совершенству! Моей внебожественной милости, недосягаемой справедливости… Пусть сейчас моя греховная страсть выжгла в нем Бога, пусть он потерял свой очищающий огонь, пусть его пламя никогда не согреет меня… Я отдам душу дьяволу, если встанет выбор. Но ни за что не отпущу его. — Ты не понимаешь, Амариэль, — он словно прочел насквозь каждую мою страдающую мысль. Мягко, с совсем не присущей серафимам тоскливостью, провел губами по треснутому фарфору моих рук. — Они не дадут нам остаться. — Я уйду вместе с тобой! — кричу, раздираю последние голоса молитв, что не успел преподнести Создателю. — Я паду в ад, если падешь ты! Я исчезну, если сотрут тебя! Слезы. Настоящие, горячие, такие болезненные. Ангелы не плачут, но когда из моих глаз сочилась влага, капли испарялись на его груди, оставляя ожоги. Он покачал головой, стряхивая редкий пепел. — Почему? — шепчу, вжимаясь в его остывающий дух все крепче. Тишина. Лишь слышно вдали, как трубит горн, призывая нас к Страшному Суду. Божественной справедливости, которую нам никогда не суждено познать. Только Господь наш знает, как тяжела наша вина. Возлюбить кого-то больше, чем Создателя. Но Уриэль склонился надо мной и прижал лоб к моему, так близко, что я видел — в его глазах больше нет отражения Бога. Только я. — Что будет с тобой? — влага все теплеет на моих щеках. Опаляющая, словно наказывает меня, стражника небес, за предательство нашего Отца. — Я буду жить в тебе. Я оставлю тебе свой последний дар — воспоминания. Ищи меня в каждом рассвете, что будет наливать небеса греховной кровью, ищи меня в прикосновениях, в словах. Я не умру, Амариэль. Ты будешь моей жизнью. Я не успел его понять. Нам было дано слишком мало времени. Время… ангелы не знают часов, лет, веков, они не знают тяготы разлуки, боль за кого-то. Однако в моей груди вдруг стало неописуемо тяжело, словно в сосуд моей души разлили горячий свинец. Я схватился за грудь, задыхаясь, в ужасе ощущая биение внутри. — Чувствуешь? Это сердце, Амариэль. Неси его сквозь мрак и пепел. Сохрани в нем память нашего тепла, — я чувствовал теперь все шероховатости его ладони, которой он гладил мои шрамы от опавших крыльев. Теперь я понял, что могу дышать. Ведь мне никогда не нужно было делать вдох, а сейчас же воздух душит меня, заставляет хватать его с неприсущей ранее жадностью. Его взгляд сказал мне обо всем: о его сожалении, щемящем раскаянии, о его жертве. Расплата за грех слишком велика. Огонь архангелов не горел — он разъедал. Мучил и так измученное, не давал выбора. Его крылья распахнулись в последний раз. Ограждая меня и испепеляясь от Небесной Кары. — Нет! Уриэль! — его имя растворилось на моих губах соленой влагой, крик был похож на стенания мученика. Я падал вниз, ощущая, как бесконтрольно засасывает меня пожирающая тьма. — Прошу! Умоляю! Не оставляй меня! — Ты не ошибка, Амариэль, — вторил его голос, а я в последний раз смог лицезреть его лик. Как надломляются уста в последней улыбке, как мутнеет его свет, искажается священный образ. — Ты — то, ради чего я отказался быть совершенным. Он не кричал, серафимы не умеют кричать. Но я теперь раздирал горло за нас обоих.

***

Я думал, мы умрем вместе. Что когда огонь архангелов настигнет нас, мы испаримся в одном вздохе, смешаемся в одной горсти пепла. Но он… сделал этот выбор. Теперь у меня есть кости, которые ломаются от слишком сильного ветра. Кожа, покрывающаяся синяками от одного тяжелого прикосновения. Сердце, которое ноет по ночам, вспоминая что-то непостижимо далекое. Человеческое тело стало моей худшей тюрьмой. Я хожу среди грязных дорог и шумящих улиц, на моих пальцах оседает скрипучий песок. Каждый шаг мне непривычен — здесь, среди пропитанной мирской тягостью жизни, для меня нигде не нашлось места. Меня тянет к земле. Я уже и не помню, каково это, парить в забытие времен, нести радость в своих молитвах вместе со своими собратьями. Теперь я среди людей, среди бесконечного шума молитв и прегрешений. Они жестоки, малочувственны и испорчены. И я теперь вместе с ними. И я старею. Как же отвратительно это слово. Лопатки на моей спине — два обрубка, напоминающие о том, что когда-то у меня были крылья. Я слышу его шепот, когда ветер колышет молодую рожь на посевах. Первая капля дождя на щеке — его последний поцелуй, который прожигает память призрачной тоской. Острые раскаты грозы навевают мне запах жженых крыльев. Я замечаю его присутствие в случайно скользящих тенях, всматриваюсь в алый небосвод ранними утрами… Но самое страшное — я не могу собрать его образ целиком. Он рассыпается, как песок в кулаке. Ни имени, ни обещаний. Мой жизненный путь теперь окрашен бесконечным поиском невидимого, призрачной утратой о чем-то неземном… Когда подходит мой конец, легкие отказываются вдыхать воздух. Сердце стучит все медленнее, а кожа сморщилась, напоминая промокший пергамент. Человеческие болезни сразили меня, забирая и без того хрупкую плоть. Из последних сил протягиваю руку к небу — а где-то между мирами… горстка золотой пыли все еще шепчет мое имя. «Амариэль». И я умираю, впервые улыбнувшись за эту короткую и мучительную жизнь. В моих глазах уже нет слез — потому что я вижу… Он ждет меня. Стоит в отражении пламенного вихря. Не в раю. Не в аду. В том самом саду, где небо и земля переплелись, как некогда наши искушенные души. И моя очеловеченная душа ликует. Умирать человеком не страшно. Страшнее — забыть имя того, кто подарил мне настоящий смысл. Поэтому, когда последний мой выдох срывает с губ беспокойный ветер, я шепчу: «Ну здравствуй, Уриэль…»