Дзикан но дзэри́и

***

                    

♪ SEVENTEEN — Don't Wanna Cry

♪ ONE OK ROCK — Wherever you are

♪ Muse — Undisclosed Desires

♪ Troye Sivan — Bloom

♪ BTS — 134340

                           Воздух в приморском городке был густым и соленым, как слеза. Пак Джисон стоял на перроне, чувствуя себя чужим в собственных воспоминаниях. Пять лет. Все здесь застыло, как забальзамированное, но при этом успело покрыться пылью и трещинами. Он вернулся, хотя дал себе слово никогда этого не делать.       Его ноги сами понесли его по знакомым улочкам, мимо почерневших от влаги заборов и спящих кошек. Он остановился у старого двухэтажного дома, где жила его бабушка. Теперь это его дом. Ее не стало три месяца назад.       Дверь скрипнула. Пахло затхлостью, старой бумагой и… одиночеством. Джисон бросил сумку в прихожей и пошел по комнатам. В гостиной его взгляд упал на настенные часы. Они остановились много лет назад, стрелки замерли на без пятнадцати шесть. Стекло было разбито, и сквозь трещины виднелся мертвый циферблат. Он помнил, как это произошло. Жаркий спор, отчаянный жест, звон бьющегося стекла. И глаза Чэнлэ, полные непонятной тогда Джисону боли.       Он резко отвернулся и пошел на кухню, открыл холодильник. Пусто. Нужно было идти в магазин.       Магазин «Восход» тоже не изменился. Тот же звон колокольчика над дверью, тот же запах вяленой рыбы и моющих средств. И тот же мужчина за прилавком, только теперь его голова была седой.       — Джисон? Сынок? Это ты? — просиял старик.       — Здравствуйте, мистер Ким, — вежливо улыбнулся Джисон.       — Как твоя бабушка? Ах, да, прости… — старик потупился. — Очень жаль. Она была прекрасной женщиной.       Джисон кивнул, стараясь не смотреть вглубь магазина, к полкам с консервами. Туда, где стоял высокий парень в черной футболке и разглядывал банку с тунцом, будто видел ее впервые. Узнать его было невозможно и одновременно — проще простого. Это был Чэнлэ. Его Чэнлэ. Тот, кому он разбил сердце вместе с часами пять лет назад.       Чэнлэ поднял голову. Их взгляды встретились через прилавок. В глазах Чэнлэ не было ни удивления, ни радости. Лишь ледяная, абсолютная пустота, словно он смотрел на призрака, который давно перестал его пугать. Он медленно, с преувеличенным безразличием, поставил банку на полку и, не сказав ни слова, направился к выходу. Колокольчик злобно звякнул за его спиной.       — Он… он часто помогает мне, — тихо сказал мистер Ким, словно извиняясь. — Работает в новом океанариуме, на выставке медуз. Хороший парень. Тихий.       Джисон не ответил. Он чувствовал, как у него подкашиваются ноги.       Океанариум был новым, стеклянным и холодным. Джисон брел по полутемным залам, словно во сне. Синие неоновые огни выхватывали из мрака причудливые формы кораллов, стайки разноцветных рыб. Но он искал один зал.       Зал медуз.       Он вошел внутрь. Музыка здесь была приглушенной, гипнотической. В огромных, подсвеченных разными цветами цилиндрах плавали существа из другого мира. Белые, розовые, голубые. Они медленно пульсировали, двигаясь в толще воды грациозно и бесцельно. Это было гипнотизирующее, печальное зрелище. Вечное движение без цели. Прекрасная, ядовитая пустота.       И перед самым большим аквариумом, освещенный мерцающим синим светом, стоял он. Чэнлэ. Он не работал, а просто смотрел. Его профиль был резким и печальным.       — Что тебе нужно, Джисон? — произнес Чэнлэ, не поворачиваясь. Он видел его отражение в стекле.       Джисон подошел ближе. В аквариуме медленно плыла огромная, почти прозрачная медуза с длинными, похожими на кружево щупальцами.       — Я… не знаю, — честно сказал Джисон. Его голос прозвучал хрипло.       — Пять лет. Ни звонка, ни письма. А теперь вот «не знаю». Как всегда, — в голосе Чэнлэ не было злости. Только усталость. Усталость длиною в пять лет.       — Я слышал, ты работаешь здесь.       — Что тебе до этого? Ты сбежал отсюда, как только представился шанс. В большой город. К большой жизни. Зачем ты вернулся? Насладиться тем, что ты разрушил?       Джисон сглотнул. Он смотрел, как медуза касается стекла щупальцем и безразлично отплывает.       — Я разрушил? А кто тогда сказал, что мы… что это неправильно? Что это ошибка? — голос Джисона дрогнул.       — Я испугался! — Чэнлэ резко повернулся к нему. В его глазах, наконец, появился огонь. Синий отблеск аквариума делал его лицо трагичным и прекрасным. — Я был молод и глуп и испугался того, что чувствовал к тебе. А ты? Ты просто сбежал. Не дал нам ни шанса. Ты разбил те часы и ушел. Как будто нашего времени и не существовало.       Они стояли друг напротив друга, разделенные годами молчания и невысказанных обид. Воздух трещал от напряжения.       — Оно существовало, — тихо прошептал Джисон. — Каждый день эти пять лет я помнил о нем.       Чэнлэ смотрел на него, и лед в его глазах начал таять, обнажая старую, незаживающую боль.       — Врешь.       — Нет.       Джисон сделал шаг вперед. Затем еще один. Он медленно, давая Чэнлэ время оттолкнуть его, поднял руку и коснулся его щеки. Кожа была холодной.       — Я был трусом, — сказал Джисон, его пальцы дрожали. — Ты был прав. Я испугался еще больше и просто побежал. Но я не переставал думать о тебе. Ни на один день.       Чэнлэ закрыл глаза. Его губы задрожали.       — Ненавижу тебя, — выдохнул он, но это звучало как «не отпускай».       Их лица были так близко, что Джисон чувствовал его прерывистое дыхание. Он наклонился и прижался губами к его губам.       Первый поцелуй был не поцелуем, а вопросом, прикосновением, попыткой оживить что-то умершее. Губы Чэнлэ были неподвижны и холодны. Джисон не отступал. Он водил своими губами по его губам, мягко, настойчиво, словно пытаясь растопить лед. Он чувствовал соленый вкус — то ли от морского воздуха, то ли от слез.       И тогда Чэнлэ сдался. Тихий, сдавленный стон вырвался из его груди, и он ответил на поцелуй. Это было похоже на извержение вулкана после долгой спячки. Голодно, отчаянно, с болью и тоской всех этих лет. Они впивались друг в друга губами, зубами, языки встречались в яростном, знакомом танце. Джисон прижимал его к холодному стеклу аквариума, а за спиной у них плыли бесстрастные, призрачные медузы — свидетели их краха и их же воскрешения.       — Веди меня к себе, — прошептал Джисон, обрывая поцелуй. Его губы были влажными и распухшими. — Сейчас.       Дом Чэнлэ был маленьким и аскетичным. Ничего лишнего. Как будто он все еще жил на чемоданах. Джисон заметил на полке единственный личный предмет — старые, разбитые карманные часы.       Они не говорили. Слов больше не было нужно. Джисон притянул Чэнлэ к себе и снова поцеловал, уже без прежней осторожности, а с голодом, который копился годами. Его руки заскользили под футболкой, касаясь горячей кожи, прощупывая ребра, которые слишком явственно проступали. Он слишком худой. Он плохо ел. Эта мысль заставила Джисона целовать его еще яростнее, как будто пытаясь вдохнуть в него жизнь.       Они рухнули на узкую кровать, скидывая с себя одежду. Плоть к плоти. Кожа к коже. В темноте комнаты Джисон рассматривал его тело, освещенное лунным светом с улицы. Оно было таким же, каким он помнил, и совершенно другим — более зрелым, более хрупким, с новой татуировкой на предплечье: маленькой, изящной медузой.       — Я скучал по тебе, — хрипло сказал Джисон, целуя татуировку, затем внутреннюю сторону бедра, заставляя Чэнлэ вздрагивать и тихо стонать. — Боже, как же я скучал.       Он готовил его медленно, тщательно, с благоговением, на которое только был способен. Каждым прикосновением, каждым поцелуем он просил прощения. За пять потерянных лет. За боль. За разбитые часы. Чэнлэ лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел на него снизу вверх. Его глаза блестели в полумраке, в них не было ни ненависти, ни обиды — только жгучее, всепоглощающее желание и бездонная грусть.       Когда Джисон вошел в него, они оба застонали одновременно — от боли, от наслаждения, от невыносимой правды этого момента. Джисон замер, давая ему привыкнуть, наклонился и поймал его губы в еще одном поцелуе, глубоком и влажном.       — Смотри на меня, — прошептал Джисон. — Пожалуйста, смотри.       Чэнлэ открыл глаза. И Джисон начал двигаться. Медленно, сначала, выверяя каждый толчок, каждый вздох. Это было не просто соединение тел. Это было собирание осколков. С каждым движением они складывали обратно свое разбитое время. Стоны Чэнлэ становились громче, отчаяннее. Он обвивал ногами его спину, впивался пальцами в его плечи, притягивая его ближе, глубже.       — Джисон… — это было не имя, а молитва, вырвавшаяся из самой глубины его души.       — Я здесь, — тяжело дыша, отвечал Джисон. — Я никуда не уйду. Больше никогда.       Его ритм ускорился. Кровать скрипела в такт их движению. Мир сузился до этой комнаты, до их тел, до их взглядов, сплетенных воедино. Джисон чувствовал, как нарастает волна внутри него, жаркая и неотвратимая. Он видел, как глаза Чэнлэ теряют фокус от нарастающего наслаждения.       — Со мной, — скомандовал Джисон хрипло. — Кончи со мной.       Его слова стали триггером. Тело Чэнлэ затряслось в сильнейшем оргазме, его тихий крик был поглощен поцелуем Джисона. И это стало последней каплей для самого Джисона. Он с рыком кончил внутри него, пряча свое лицо в шее Чэнлэ, чувствуя, как по его спине бегут судороги экстаза.       Тишину нарушало только их тяжелое, прерывистое дыхание. Джисон осторожно, чтобы не придавить его, перевернулся на бок, но не отпустил, притянув Чэнлэ к себе. Тот прижался к его груди, словно ища защиты.       Они лежали так молча, долго. Сердца бились в унисон, постепенно успокаиваясь.       На тумбочке тикал будильник. Звук, который они не слышали все эти годы.       — Часы… — хрипло проговорил Чэнлэ. — Они снова пошли.       — Время, — поправил его Джисон, целуя его в макушку. — Оно просто ждало, когда мы вернемся.                     

***