Южная зверина

Никита зашёл в квартиру, дрожа, как лист, застёгивая куртку до подбородка и при этом продолжая мёрзнуть. Шарф развязан, пальцы белые, нос красный. Он пнул ботинки, но попал в тапок, и тот отлетел. — Валёдяяя… — простонал он из коридора, — я сдохну сейчас. Я с юга, у меня организм не приспособлен к этой антижизни… Из комнаты выглянул Валёдя — с футболкой навыпуск и озадаченным выражением на лице Ты чё, блядь, из Сибири пришёл? — выдохнул он, глядя на Никиту. Никита попытался снять шарф. Он запутался. Он уже не злился, просто устал. — Было не так холодно, когда я выходил... — Ты в водолазке, ты вообще в своём уме? — Валёдя уже рядом. Шарф снял за секунду. Куртку стянул, как кожу с лука и усадил Ивановича на диван Белобрысый смотрел секунду. Потом поставил чай, молча подошёл и сел рядом и обнял шатена, Одна рука обвила спину, вторая легла на затылок. Лоб Никиты уткнулся в его шею — чего ты… — Не пизди, — буркнул Валёдя. — Ты ж как сосулька. — Южная зверина, блин… — проворчал он. — Чуть в снегу не сдох. — Я старался… — жалостно всхлипнул брюнет, уткнувшись в его грудь. — Я не знал, что в городе вообще бывает такой мороз… — Ты бы и в -5 страдал, — усмехнулся Валёдя, укутывая его пледом. — Тебе надо в теплице жить. Никита вдохнул. Ощутил, как где-то в глубине всё отпускает. Тепло проникает внутрь, не через кожу, а будто через грудную клетку, прямо в сердце. Он уже не дрожал. Он просто был рядом с ним. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — пробурчал Валёдя. — Ты только давай, не болей. А то я не врач, я максимум плед могу. Или пельмени. — Ты и пельмени не умеешь… Ты рот-то закрой, щас опять слезу пущу, — сказал он с усмешкой. — По-пацански же сидим, блин Никита усмехнулся в ткань его толстовки. Нос щекотал от эмоций. Сказать хотелось многое но брюнет решил оставить всё при себе. Молчание. Тишина. Только дыхание. И тёплая рука, сжимавшая его спину так, будто это и был весь смысл дня..А потом ели слышное: Псссс… — Валёдь… — А? Никита поднял голову. — У тебя там на кухне что-то шипит. Валёдя встал, как ужаленный. — БЛЯТЬ! МОЯ КАСТРЮЛЯ! — и помчался, запнувшись о тапок. Никита, укутанный как кокон, хихикнул. Тихо, но заразительно. Сначала сдержанно, потом сильнее.Так, что у него начали слезиться глаза Из кухни донёсся крик: — И не смей смеяться там! Я, между прочим, тебя кормлю и грею, как могу! Никита улыбнулся шире и закричал в ответ: — У тебя отлично получается, Валёдь! — Да иди ты! — донёсся раздражённый голос из кухни