Рабочие вопросы

С тех пор, как Барт покинул свое место, отдав его новичку, жизнь в поезде заиграла новыми красками. Не считая непринужденных бесед с пассажирами первого класса, старый кондуктор был единственным, с кем Петер мог поговорить. Их отношения нельзя было назвать строго формальными, но и особой теплотой они не отличались. Проработавший на посту столько лет, старик был научен подбирать слова, что никогда не несли в себе никакой важной информации или смысла. Пока не появился Уинстон. Почти ровесник, который еще не устал от жизни, чей энтузиазм к работе заражал и Петера. На удивление даже для самого себя, они быстро нашли общий язык. Настолько, что уже через пару станций Уинстон узнал о его проблемах со сном и препаратах, им употребляемых. И не сдал. Этого было достаточно, чтобы из категории «безымянный коллега» передвинуть его в «товарища, на которого можно положиться». Казалось, начальнику поезда новичок тоже пришелся по душе и он отнесся к нему вполне благодушно. Настолько, насколько ему позволял его взрывной характер. Петеру, конечно, по-прежнему доставалось больше всех. Из действующих проводников он и работал на поезде дольше всех и дольше всех мозолил глаза. Однако, в какой-то момент все стало меняться. Почти незаметно. В одну особо неудачную смену яростная тирада начальства уже не пестрила угрозами смерти, а удар по авторитету был настолько смешным, что Петер бы согласился умножить его на десять, в сущности ничего не потеряв. Видно, планеты выстроились в ряд или луна в особой фазе, что майор пребывал в преотличнейшем расположении духа, так он себе это объяснил. Он быстро бы забыл про этот случай, однако, его везению можно было только позавидовать. Не прошло и пары дней, как он снова проштрафился, на этот раз по-крупному. Испортил дорогое платье какой-то капризной тётки, что она затребовала Саргаса лично. Тот явился, с равнодушным видом покивал головой, стрельнул в Петера убийственным взглядом, не сулившим ничего хорошего, но как только они оказались наедине, использовал одну из своих стандартнейших комбинаций из оскорблений, к коим у него давно была резистентность, а в конце лишь коротко добавил "останетесь без премии". Без премии! Петр уже давно на нее не надеялся, полагая, что потерял на нее право ещё в начале года. Горько ли потерять то, чего и так у тебя не было? Фактически он не получил ни наказания, ни выговора, хотя сама судьба делала все возможное, чтобы он попадал именно в такие ситуации, при которых день его увольнения приближался с такой стремительной скоростью, что обогнал бы "Поставщика Решимости". Когда же подобное повторилось еще несколько раз, Петер только хмуро почесывал затылок. Это было странно: обычно вспыльчивый майор, имевший склонность придираться по каждой мелочи, вдруг стал слишком обходительным со своими подчиненными. Один раз можно списать на случайность, второй на совпадение, но а третий уже закономерность. И ладно бы только Уинстон, он всегда был чрезмерно исполнительным, неукоснительно следовавшим приказам свыше, не нуждаясь ни во сне, ни в отдыхе, не жалевшим пассажиров, нарушивших хотя бы одну директиву, что делало его идеальным рабочим винтиком. И все же, каким-то непостижимым образом иммунитет от гнева начальства со временем передался и Петеру. Сколько бы письменных жалоб на проводника первого класса не падало на стол майора, тот отмахивался от них, даже не читая. Не то, чтобы сам Петер был этому не рад, но не мог не испытывать тревоги относительно таких кардинальных перемен. Проведя часть жизни в окопах, не зная, наступит ли для него завтрашний день, он предпочитал заведомо предугадывать возможные последствия и думал, что за время службы успел изучить крутой нрав Саргаса и не попадать на мины неосторожно вырвавшимся словом. Теперь же в этом как будто не было нужды. Все настолько сильно поменялось, что Петер не был уверен даже в том, что если залезет на барную стойку и станцует, то майор сразу же не кинет его на рельсы без лишних разбирательств, как сделал бы это ранее. Лишь немногим погодя он начал замечать странности не только в собственном начальстве, но и в своем коллеге. Тот словно от него отдалился. Он больше не искал с ним встреч, чтобы в коротких перерывах обсудить последние новости или просто поговорить за жизнь. Часто стыдливо прикрывал глаза и спешил завершить диалог. Его прежде расслабленная фигура, уверенно вышагивающая по вагону, стала заметно нервозней. Сначала он думал, что причина в майоре, что подозрительно часто стал коршуном виться вокруг кондуктора, подавляя его одним своим видом. И не мог придумать ни одной причины для такого внимания, ведь работал Смит безупречно. Он пытался спросить Уинстона об этом напрямую, и всякий раз тот лишь неловко отбрехивался, что майор захаживает к нему по «рабочим вопросам». Какие вопросы могут быть у начальника к Смиту оставалось загадкой, но видя, насколько друг не желает поднимать эту тему, Петер в конце концов отступил. К сожалению, неприятные подозрения вновь завозились под кожей, когда однажды ночью, страдая от бессонницы, он не вышел в тамбур третьего класса, чтобы успокоить нервы за очередной затяжкой. Было довольно темно, и сам он стоял к двери боком, что снаружи заметить его не представлялось возможным. А вот он видел всё замечательно. И то, как Уинстон, крадучись, осторожно оглядывался, пробираясь в свое купе. И как майор положил свою широкую ладонь ему на плечо, прошептав что-то на ухо. Как вместе они зашли, закрыв за собой дверь. Петер едва не выронил свою сигарету. Десяток страшных мыслей возникли в его голове, пока он отсчитывал минуты, что тянулись как на зло медленно. Казалось, он успел выкурить половину пачки, борясь с желанием подойти ближе и прислушаться к тому, что могло бы происходить внутри, если бы не страх быть пойманным с поличным. Если уж самому начальнику поезда приходится красться в ночи, чтобы обсудить «рабочие вопросы» со своим подчиненным, ничего хорошего точно не жди. Он не знал сколько прошло времени и когда дверь наконец распахнулась, Петер почти перестал дышать. Видок у обоих был красноречивей всяких слов: Уинстон, без головного убора, в наспех застегнутой рубашке, обнажавшими мокрую шею и Саргас, чьи прежде идеально уложенные волосы теперь топорщились в разные стороны, а галстук завязан абы как. Это точно была не драка. В эту же секунду в нем вскипела такая злоба, что он удивился самому себе. Все пазлы резко сложились в одну пугающе-отвратительную картину: оскотинившийся от власти майор явно принуждает Уинстона к действиям, запрещенным директивой. Он думал, что падать руководителю ниже уже некуда: тыловая крыса, самодур, коррупционер, теперь и это. То-то он ходит последнее время в превосходнейшем настроении, тогда как Смит чуть ли не в обморок падает, стоит ему спросить о его отношениях с начальством. Петер настолько сильно сжал пачку сигарет, что та смялась вместе со всем ее содержимым, став абсолютно непригодным для дальнейшего употребления. Но ему было плевать. Завтра он был намерен поговорить с Уинстоном предельно откровенно и никакими увиливаниями тот не отвертится.

***

На следующее утро он встретил Смита прямо у двери, облокотившись спиной к стене. Тот, не ожидавший увидеть его, вздрогнул. Выглядел он уже не так помято, по всей видимости занятый ночью не столько написанием рапортов, сколько сокрытию улик произошедшего. Уинстон сразу всё понял по глазам, какими на него смотрел Петер, и резко поник. Не спрашивая разрешения, проводник первого класса толкнул его обратно в купе, закрыв за собой дверь и загораживая проход. Смит пытался что-то бессвязно бормотать «это не то, о чём ты думаешь», но было ясно как день, что в эту нелепую ложь не верит даже он сам. Поняв, что его попытка выкрутится безнадежно провалилась, Уинстон присел на край кровати, опустив голову. Петер опустился рядом, осторожно обхватив его за плечи, молчаливо поддерживая. И просто ждал. Возможно, ему только показалось, что тот мелко подрагивал, собираясь с духом. Он не торопил. Когда же кондуктор заговорил, то так тихо, что Петеру пришлось нагнуться почти к самому его лицу. Первое, что он испытал от услышанного — шок. Настолько всеобъемлющий, что он смотрел на Смита так, будто тот только что материализовался прямо из воздуха. Он знал, что не ошибся в том, что между другом и Саргасом что-то происходит, но даже в горячечных галлюцинациях не смог бы представить, что это происходит по взаимному согласию. Уинстон смотрел на него отчаянным взглядом, одними глазами умоляя оставить это только между ними. Мог ли Петер отказать ему в этом? Он был в ужасе, в полнейшем недоумении, его мысли беспорядочно метались, создавая ураган из противоречивых чувств, от явного непринятия, возможно, отвращения, до странного облегчения от того, что оного ни к чему не принуждали. Но среди них не было ни одной, которая прошептала бы написать на коллегу донос. Их секреты — только их секреты, а он будет нем как могила. Уинстон столько раз спасал его из неприятностей, что простое молчание будет самым меньшим из того, что он мог бы для него сделать. По лицу Смита не было заметно, будто бы он полностью уверен в том, что Петер сдержит свое слово и это даже немного огорчило. С другой стороны, узнай кто-то о нем самом такое, он бы тоже переживал. Сам он никогда не испытывал влечения к мужчинам, в то же время, пожалуй, он мог бы принять это достаточно спокойно, если бы Уинстон признался с самого начала. Если бы тем, к кому он питает чувства, был кто угодно, кроме майора Саргаса. Он не был вправе учить Смита жизни, но от выбранного им партнера хотелось схватиться за голову. Отношения с этим человеком как пластырь на гнойной ране: оторви, да выброси. Уинстон, не встретив излишне негативной реакции, даже немного расслабился. На его лице появилась чуть заметная улыбка, стоило ему коснуться личности Саргаса. Петера передернуло. Он не считал это отвратительным, однако, ему действительно было тяжело представить начальника в каких-либо отношениях, кроме разрушительных. А ведь это объясняет, почему до самого Петера тому не было дела. Он пытался вести себя как обычно, только проводник не ощущал от него прежнего гневного запала. Усмехнувшись про себя, что «влюбленный волк уже не хищник», Петер поднялся и в последний раз похлопав товарища по плечу, вышел из купе. Он определенно скучает по тому человеку, каким он был пятнадцать минут назад до этих шикарных новостей. Впрочем, дружба на то и дружба, чтобы познаваться в беде, даже если эта беда представляет собой почти двухметровый злобный шкаф с большой властью и связями. Это безумное утро порядком его задержало и на свое рабочее место Петер едва ли не летел, натолкнувшись в дверях тамбура на чью-то широкую грудь. Хотя, не трудно догадаться, чью. «Вспомнишь солнце, вот и лучик». — Здравия желаю, герр майор! — отсалютовал ему Петер как ни в чем не бывало. Стоило надеяться, что после их вчерашнего с Уинстоном совещания иммунитет на неприкосновенность ещё действует. — Идете решать рабочие вопросы?