Тридцать Три Кольца

Лес горел багрянцем и золотом, будто сам стал жертвой невидимого пожара. Воздух струился серебристой пылью — не пеплом, не туманом, а живой субстанцией, оседающей на кожу липкой, медовой тяжестью. Каждая частица мерцала, отражая угасающий свет, и Чонин, сбившись с тропы, чувствовал, как эта пыль въедается в лёгкие, сладкая и удушающая. Компас Чан-хёна безнадёжно врал, стрелка бешено кружила, словно тварь в ловушке. — Не пыль, — прошептал Феликс, возникший из-за сосны так внезапно, будто его выдохнул сам лес. Не его Феликс. Этот был бледен, как гриб-поганка, кожа полупрозрачная, с синеватыми прожилками под глазами. А глаза… слишком зелёные. Бездонные, как лесные топи, полные немой зависти. — Чешуя. Сброшенная шкура. Не ходи, Чонин-а. Беды не трогай, девица. Голос — шелест сухих листьев под сапогом. — Я не дев– — начал Чонин, но Феликс впился пальцами в его рукав. Прикосновение обожгло ледяным холодом, будто голый провод коснулся кожи. — Колдовства не буди! — шипящий шёпот Феликса заставил мурашки пробежать по спине. — Отвернись! Не гляди туда! Солнце гаснет для любопытных! Но Чонин уже видел. На поляне, окутанной неестественно густыми сумерками: движущийся ковёр из тысяч переплетённых змей — чёрных, как смоль, и изумрудно-зелёных. Они несли паланкин из сплетённых корней и чёрного лотоса. На нём — две фигуры в плащах из переливчатой кожи, мерцающей, как крылья жука. Их лица скрывали капюшоны, но Чонин почувствовал тяжелый, сладковатый взгляд, упавший на него. Змей со змеицей женятся. Воздух затрепетал от тихого, многослойного шипения, складывающегося в псалом: «Свя-я-я-яз… Ве-е-е-чность…» — Лиха не ведала, — Феликс отступил, его фигура начала расплываться, как дым. Голос стал эхом, доносящимся со всех сторон: — Глаз от беды не прятала. Теперь ты… их. Просватана. Кровь твоя — ключ, свет души — плата. Ветер, резкий и внезапный, донёс отчётливое шипение, впившееся прямо в мозг: «Быть тебе нашей, сама виноватая…» Тьма упала как физическая завеса. Один миг — ослепительный багрянец леса, следующий — абсолютная чернота, прошитая лишь слабым янтарным сиянием где-то внизу. Чонин стоял на неровном полу, усыпанном мелкими острыми осколками, хрустевшими под ботинками. Воздух был густым, сладковато-горьким от полыни и… поджаренной кожи, будто кто-то недавно жарил мясо на углях. Свет исходил от стен — это были не камни, а огромные глыбы необработанного янтаря. Внутри них копошились тени — силуэты людей, зверей, птиц, навеки застывших в золотой смоле. Они бились о стенки своих золотых клеток беззвучными криками. — Родная… — голос коснулся его сознания, как бархат, скользящий по острию бритвы. Глубокий, вибрирующий, наполненный тоской и неутолимым голодом. — Спустись. Ко мне. В глубину. Чонин обернулся. Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках в такт шипению змей. На троне из чёрного, словно обугленного, дуба сидел Он. Чанбин. Но не его. Кожа — фарфорово-бледная, почти светящаяся изнутри, покрытая сеткой тончайших чёрных прожилок, как у ядовитой гадюки. Длинные чёрные волосы, перехваченные простой серебряной лентой, ниспадали на плечи. Но главное — глаза. Жидкое золото, без зрачков, без белка — сплошные, пульсирующие светом озера расплавленного металла. В них горела древняя, нечеловеческая тоска и… бесконечный голод. В изящной руке он сжимал посох из тёмного дерева, увенчанный изумрудной змеёй с глазами из крошечных рубинов. Змея смотрела прямо на Чонина. Живая. — Добро пожаловать… невеста, — губы Чанбина не шевелились. Слова возникали прямо в голове Чонина, холодные, властные, не терпящие возражений. — Я ждал. Вечность ждал твой свет. Он пахнет… незапятнанной надеждой. — Я не… — Чонин инстинктивно шагнул назад. Осколки янтаря болезненно впились в подошвы, будто зубы мелких тварей. — Я не невеста! Я не согласен! Это похищение! — Сама виноватая, — «голос» Чанбина ударил волной белой боли в виски, заставив вскрикнуть. Чонин почувствовал вкус крови на языке. — Ты увидела Тайну. Священный Союз Вечной Тьмы и Переходящего Света. Теперь… плати. Твоя душа излучает чистый свет — редкий дар в этом угасающем мире. Мне он нужен. Моё царство… оно задыхается без свежего света. — Он поднял руку. Длинные, острые ногти отливали ядовитой синевой ночи. — Ты просватана. Принята. Обречена. — Нет! — Чонин сжал кулаки, нащупывая в кармане стальной брелок — подарок Чана, крошечный медведь с надписью «Будь сильным». Холод металла обжёг пальцы. — Отпусти меня! Чанбин лишь улыбнулся глазами. Золото в них заволновалось, заструилось, как живое. Взгляд стал физически тяжёлым, гипнотическим, давящим на лоб, на грудь. Чонин почувствовал, как воля начинает таять, как лёд под палящим солнцем. Страх замещался странной, сладкой апатией, будто его напоили тёплым вином. — Не согласна? — «Голос» прозвучал ласково, почти нежно. — Милая… глупышка. Ты уже согласна. Твоё сердце бьётся в такт моему голоду. Твой свет… он тянется ко мне, как железо к магниту. Его «покоями» стала ниша в янтарной стене, устланная невероятно мягким чёрным шёлком, холодным на ощупь, как кожа змеи. Воздух здесь пах только полынью и сладковатой пылью. Феликс, настоящий или иллюзия, появлялся в дверном проёме (занавески из выделанной змеиной кожи) с едой: ягодами, светящимися тусклым синим светом, от которых во рту немели язык и губы; кусками мяса неведомых птиц, завёрнутыми в крупные листья, испещрёнными серебристыми жилками, пахнущими кровью и медью; кувшином с водой, которая искрилась, как шампанское, и пахла озоном после грозы. — Зелье змеиное отыскать не сумею я, — шептал Феликс, ставя поднос на низкий столик из чёрного коралла. Его зелёные глаза избегали встречи с Чонином, смотрели в пол, на свои босые ноги, испачканные землёй и чем-то тёмным. — Золото глаз на тебя поднять не посмею я. Он… Царь. Повелитель Глубинных Путей. Хранитель Вечного Голода. А я… — горькая усмешка тронула его бледные губы, — лишь Тень. Завистливая Тень леса. Не смею и мечтать о таком свете, как твой. Мой свет… он грязный. Лиственный. — Что он… что он сделает со мной? — Чонин сжимал медвежонка до боли в пальцах, стараясь впиться остриём в ладонь. Боль была якорем. Брелок — единственной нитью к «Чонину», которым он был когда-то. Феликс вздохнул. Звук был похож на шелест сухой травы под сапогом. — Тридцать три кольца… — он провёл пальцем по воздуху. За ним тянулся светящийся зелёный след, медленно таявший, как дым. — Это не объятия, Чонин-а. Это… петли гипноза. Оковы для души. Каждое кольцо — новый виток. Стирается память. Стирается воля. Стирается страх. Остаётся лишь… тоска по нему. Глубокая, как это подземелье, сладкая, как морок. И голод. Такой же всепоглощающий, как у него. Ты будешь жаждать его присутствия, как воздуха. Его прикосновений — как воды в пустыне. Его голода… как своего собственного. — А если… если я не поддамся? Если я буду бороться? — голос Чонина дрожал, но в нём ещё теплилась искра — крошечное пламя медвежонка в кулаке. Феликс медленно поднял глаза. Зелёные бездны полны были странной смеси жалости, презрения и… голода, зеркального голоду Царя. — Тогда твой свет сгорит тебя изнутри. Вспыхнешь яркой, короткой, болезненной искрой. И погаснешь. Навсегда. Твоя душа станет лишь искоркой в его светильниках. — Он кивнул в сторону ниши. Там, на полке, стояли несколько янтарных шаров. Внутри них трепетали, как пойманные мотыльки, крошечные огоньки. Один… пульсировал знакомым ритмом, напоминая смех самого Чонина. Чонин засмеялся. Звук был чужим — высоким, нервным, обрывающимся на полуслове, как лопнувшая струна. Чанбин приходил с наступлением искусственных сумерек, когда свет янтаря за стенами ниши приглушался до кроваво-красного. Он садился на край шелковой постели, не касаясь Чонина. Молчал. Лишь его золотые глаза были обращены к пленнику, излучая невероятную силу притяжения. Взгляд был физическим давлением — теплом, растекающимся по коже, и ледяным уколом в самое сердце. Он входил в тебя, заполнял пустоты, вытесняя всё, кроме его образа. Чонин чувствовал, как его сопротивление тает с каждым визитом. Как острые грани страха и ярости сглаживаются, превращаясь в вязкую, сладкую тоску, похожую на предобморочное состояние. Желание приблизиться. Отдаться. Разрешить этому взгляду растворить все границы, стереть «я». Однажды вечером Чанбин протянул руку. Длинные пальцы с синеватыми ногтями мягко коснулись виска Чонина. Прикосновение было ледяным, но внутри вспыхнул жар — будто в вену влили расплавленный металл. Гипнотическая волна покатилась по телу, расслабляя мышцы, затуманивая разум сладкой ватой. — Обниму в тридцать три кольца, — «голос» прозвучал внутри, ласково и непререкаемо, как приказ. — Отдайся. И боль уйдёт. Тоска уйдёт. Останется лишь… покой. Блаженство пустоты. И свет. Наш общий свет. Чонин потянулся навстречу. Движение было плавным, почти грациозным, неестественным. Добровольно? Или гипнотический импульс согнул его тело, как травинку под ветром? Его рука сама легла на холодную руку Чанбина. Кожа Царя была гладкой, как отполированный камень, и пугающе безжизненной. В последний миг, когда ледяные пальцы уже обвивали его шею, готовясь сомкнуться в первое «кольцо», Чонин закричал. Не Чанбину. Миру, который его предал, прошлому «я», которое ещё цеплялось за медвежонка в кармане, за обрывки воспоминаний о сцене, о Чане, о Ли Ноу, о смехе Феликса — настоящего Феликса: — УДЕРЖИ МЕНЯ! — отчаянный, хриплый вопль разбился о янтарные стены, не найдя отклика. Звук поглотила мягкая, живая тьма. Он взывал к ним. Ко всем. К тому, кто он был. В ответ — лишь усиливающееся шипение невидимых змей в стенах (они смеялись?) и безмолвный, торжествующий взгляд Чанбина. В его золотых глазах не было злобы. Лишь голод и странная… благодарность, как к дарящему пищу. — Удержи меня… — последний шёпот, больше похожий на стон, угас на запекшихся губах. Сила воли иссякла. Искра погасла. Медвежонок выпал из ослабевших пальцев, глухо стукнув о янтарный пол. Чанбин поймал его падающее тело. Шёлковый плащ развеялся, обвивая Чонина живой, дышащей тенью. Ледяные руки обхватили его, притягивая к фарфорово-холодной груди. Чонин не сопротивлялся. Его тело было ватным, разум — чистым листом, готовым принять любой узор. — Удерживать? — «мысль» Царя была ласковой волной, смывающей последние осколки сопротивления. — Теперь это моя священная привилегия. Моя обязанность. Моя… жажда. Ритуал «Кормления» длился всю ночь. Чанбин уложил Чонина на чёрный шёлк. Его руки, холодные и точные, как скальпели хирурга, скользили по вискам, шее, груди пленника. Не с любовью. С хирургической точностью голодающего, нашедшего источник жизни. Золотые глаза горели нестерпимым светом. Из кончиков его пальцев исходили тонкие нити холодного золотого света. Они впивались в кожу Чонина в районе сердца, солнечного сплетения, лба — не причиняя боли, но вызывая глубокий, всепоглощающий трепет блаженства и ужаса. Чонин чувствовал, как что-то вытягивается из его самого центра — теплое, яркое, живое. Его свет, его сущность, его «я». Он струился по золотым нитям в Чанбина. Царь вздрагивал, его фарфоровая кожа начинала слабо светиться изнутри, чёрные прожилки на ней становились тоньше, бледнели. На его лице появлялось выражение блаженного облегчения, смешанного с ненасытностью. Он вдыхал свет Чонина, как умирающий — воздух. Чонин же слабел. Его мысли путались, краски мира блекли, воспоминания рассыпались, как песок. Оставалось лишь ощущение блаженной пустоты и нарастающей, сладостной зависимости от источника этого облегчения — от Чанбина, от его прикосновений, от его голода, который теперь стал и его голодом. Феликс наблюдал из тени занавески. Его зелёные глаза горели в темноте неуёмной завистью и таким же древним голодом. Он видел, как свет Чонина тускнеет, подчиняясь воле Царя. Видел, как пустота в пленнике заполняется зеркальным отражением желаний Чанбина. Видел, как гаснет последняя искра личности. Он жаждал этого света для себя. Но страх перед Чанбином был сильнее. Его пальцы впились в косяк, оставляя царапины. На рассвете (искусственном, ибо здесь не было настоящего солнца, лишь смена оттенков янтарного свечения) Чанбин возложил на голову Чонина корону. Она была сплетена из чёрных терновых шипов и изумрудных змеиных глаз, светящихся внутренним ядовитым светом. Камень в центре лба — огромный, огранённый янтарь, внутри которого трепетал крошечный золотой огонёк — последний сгусток его собственного, не отданного до конца света. Этот камень был тюрьмой и маяком. Чонин был прекрасен. И ужасен. Кожа сияла той же фарфоровой бледностью, что и у Чанбина, но без чёрных прожилок. Глаза… глаза стали маленькими солнцами — сплошными, слепящими дисками жидкого золота, лишёнными всякой мысли, всякой памяти, кроме одной — безоговорочной принадлежности Ему. На его тонком запястье обвился браслет из тридцати трёх переплетённых тонких змей, выточенных из чёрного нефрита — символ полного подчинения и тридцать три витка гипноза. Чонин медленно повернул голову. Его золотой, бездумный взгляд упал на Феликса, застывшего в дверях с пустым подносом. В этих глазах не было ни вопроса, ни упрёка, ни узнавания. Лишь пустота, идеально отражающая золотой огонь Царя. Как зеркало, направленное на солнце. Феликс склонился в низком, почтительном поклоне. В его зелёных глазах не было ужаса. Лишь глубокая, неутолимая зависть и голод, такой же древний, как сам лес. Он смотрел на корону, на свет, струящийся от нового Короля. Он жаждал этого. Страстно. Но страх перед абсолютной властью Чанбина был сильнее. Он сжал кулаки, чувствуя, как его собственный, «грязный», лиственный свет клокочет в груди зелёным огнём зависти. — Удержи меня… — слабое эхо, последний обрывок отчаянной мольбы прежнего Чонина, донеслось из глубины янтарного камня на короне, затерявшись в лабиринтах уничтоженного сознания. Звук был похож на звяканье падающего медвежонка. Но удерживать было некого. Только новая Королева, вечная пленница и источник силы для угасающего царства, стояла рядом со своим Повелителем. А Змей-Царь обвивал плечи руками-змеями, притягивая к себе, шепча прощальное напутствие, которое должно было стать единственным законом его нового существования: — Теперь твой свет… лишь отражение моего голода. Твоя воля… эхо моей жажды. Ты — совершенное зеркало. Вечный источник. Моя… верная Королева. В тени Феликс выпрямился. Его зелёный взгляд скользнул к занавеске из змеиной кожи, к тёмному проходу, ведущему наверх, в мир людей. Его время ещё придёт.