Платье, достойное графа

Михаэль не до конца понимал, как он оказался в этой ситуации. Ещё вчера ему пророчили судьбу во главе дворянского рода Лигберских. Сегодня его отдавали, как какого-то породистого скакуна, в мужья молодого князя Дориала. На самом деле ситуация неудивительная. Такое происходило из года в год, но, как правило, с дочерьми, а не с сыновьями. Однако подобный вариант не порицался и имел место быть. В семье Лигберских молодая дочь была. Однако князю пришёлся по нраву именно Михаэль. Высокомерный, знающий себе цену представитель золотой молодёжи. Поговаривали, что он, несмотря на свой возраст, уже множество раз вызывал на дуэли джентльменов, которые задевали его достоинство. А его выходки обсуждал весь высший свет. Например, каждый четверг Михаэль открывал временный салон в родовом поместье. Мужчины могли наряжаться в платья, наносить макияж и становиться женщинами. Дамам предлагались мужские костюмы из личного гардероба Михаэля Лигберского. Ходили слухи, что в салоне и вовсе не носили одежды, а в конце мероприятие превращалось в верх бесстыдства и непотребства. Глава дома якобы заставал сына в пик салонного разврата. На деле же отец Михаэля уезжал на четыре дня в загородное поместье для того, чтобы, как он сам выражался: «Отдохнуть от тебя, мой дорогой сын». Тем же вечером родовой особняк Лигберских наполнялся блеском дорогих тканей костюмов, запахами парфюмов и духов, музыкой и разговорами. Многие молодые и подающие надежды деятели искусства и философы любили салон Михаэля. И с особым трепетом ждали от него письма с приглашением на следующую встречу. В подобные вечера в стенах особняка звучали серьёзные рассуждения об обществе и взглядах, иногда зарождались разгорячённые споры и декларировались пронзительные строки стихов. Хозяин же салона, будто прекрасная нимфа, сотканная из ветра, скользил меж людьми, изредка встревая в споры или темы, которые ему показались достойными внимания. Публика салона часто восхищалась видом Михаэля: он сочетал в себе элементы женского и мужского туалета. Иной раз это мог быть расшитый золотыми хризантемами жилет и струящаяся до пола тёмно-синяя юбка с кринолином. Алые губы хозяина кривились в усмешке и были готовы открыться, желая поставить на место тех, кто что-то имел против. Впрочем, за пределами особняка оттенок помады становился едва заметным и внимания привлекал мало. Экстравагантные туалеты же хранились строго в личном шкафу молодого графа и не выносились в высший свет. Почему отец вообще его отдал этому князю так просто, даже не поинтересовавшись у него самого?! Он преемник главы рода или нет, в конце концов?! Но Михаэль, видя этот хитрый отцовский взгляд, догадывался о реальных причинах. Союз был выигрышным, как ни крути. К тому же князь славился своей благородностью и сдержанностью. Он был едва его старше. А также до неприличия богат. Вкупе со своей холодной аристократической внешностью выходило, что он занимал умы практически всей дворянской знати. Графа подобные характеристики очень смешили. Ведь князь был представлен местной аристократии совсем недавно, как гром среди ясного неба: неожиданно и ярко. Для этого Генрих не сделал ровным счётом ничего — всё решила за него мать. Княгиня Дориал была известна как овдовевшая, но почитаемая и мудрая дама. Никто и не подозревал, что у неё есть дети, до этого момента. Новость об объявившемся сыне, который всё это время скрывался за границей, облетела каждый уголок империи. Его же врождённая красота закрепила эффект, и вот уже через неделю к Генриху стояла целая очередь из невест и женихов. Многие ждали, кому же он сделает предложение. Прошла ещё неделя, и выбор пал на Михаэля. Большинство в благородном обществе было поражено. Да, граф был неотразим, но такая скандальная личность… Разве под стать такому уважаемому всеми человеку, как Генрих Дориал? Уважение, конечно, расценивалось в его задумчивом взгляде и редких репликах. Батенька, скорее всего, рассчитывал, что новоявленный муженёк выбьет из Михаэля всю придурь. Но не на того нарвались! Тем более у него уже была суженая! Что скажет Кассандра, когда узнает? Скорее, испугается за него. А возможно, ей будет всё равно, ведь она даже не знает об истинных чувствах Михаэля к ней! Может, Кассандре вообще это всё не нужно, может, она вовсе не любит его… Но Михаэль не отчаивался. Он ждал и верил, что письмо от его милой Кассандры вот-вот придёт и внезапно пропавшая девушка объявится. А пока… Граф был готов разорвать помолвку, чего бы это ему ни стоило! Поэтому, узнав о торжественном императорском бале в их с Генрихом честь, нисколько не расстроившись, граф принялся придумывать испытание для своего суженого.

✧✧✧

Наступил день икс. Вечер. Императорский дворец. Огромная бальная зала, наполненная высшими представителями дворянской знати. Именно сегодня молодой князь Генрих Дориал сделает предложение графу Михаэлю Лигберскому, а император благословит их союз. Всё должно пройти идеально. — Его сиятельство Михаэль Лигберский! — звонкий голос церемониймейстера достиг самых дальних уголков императорской залы, заставляя всех замолчать и с интересом устремить свой взгляд к парадному входу. Все хотели увидеть человека, который растопил сердце князя. Звонко зацокали каблуки и зашелестели подолы атласных юбок. В свет вышла изящная дама в строгом тёмно-зелёном закрытом платье без рукавов. С её плеч, подобно рассветному туману, струилась прозрачная накидка, расшитая в цвет платью распускающимися розами. Она скрывала едва оголившиеся предплечья дамы. Рассмотреть тонкую длинную шею незнакомки не позволял воротник, сверкающий изумрудами. Её золотистые локоны, которые так хорошо сочетались с туалетом, игриво вились лозой вокруг нежного молодого личика. Несмотря на холодный и беспристрастный взгляд глубоких тёмно-карих глаз, от девушки веяло весенней юностью, приковывая к себе восторженные взоры знати. — Милостивые боги! Как будто графиня Лигберская восстала из мёртвых! — раздалось где-то в толпе. — Должно быть — сестра графа. Император должен принести извинения в совершённой ошибке. — Госпожа Лигберская покинула родовое поместье три дня назад, это не может быть она! — Тогда это кто-то не из рода Лигберских, какой кошмар! Это, наверное, ужасно выходить в свет не под своим родом! — Так зачем же она вышла? Могла бы проигнорировать, это в пределах этикета, вот дурёха! — Да уж, ей не позавидуешь… Лишь бы никогда со мной подобного не случилось! — Тише, дамы, она услышит! Обеспокоенные шепотки наполнили помещение. Красавица же их словно не замечала. Император уже встал, чтобы принести глубочайшие извинения, но госпожа быстро сделала положенный книксен и тут же устремилась в толпу, останавливаясь напротив Генриха. Молодой князь был значительно выше её. Он отстранённо разглядывал всех, будто пребывая в собственных мыслях. Поэтому, когда рядом с ним возникла девушка, в его глазах едва-едва промелькнуло удивление, но он быстро взял себя в руки. Дама сделала второй книксен и, совершенно позабыв о приличиях, представилась: — Михаэль Лигберский к вашим услугам, господин Генрих. Сын графа Лигберского. Для меня честь быть вашим спутником на сегодняшнем балу. Бархатный мужской голос окутал залу, заставляя многих осознать — Михаэль превратил свою помолвку в очередной скандал, нарядившись в платье и притворившись женщиной! Он не просто опозорил себя и свой род, он выставил дураком князя Генриха перед самим императором! Гробовая тишина стала для Михаэля самым лучшим подарком. Шалость удалась. Теперь интересно как развернуться события. — Я рад вас видеть, господин Лигберский, — сдержанно поклонился ему Дориал. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Кто-то упал в обморок. Генрих лишь красноречиво посмотрел на императора. Тот что-то считал в его взгляде и приказал музыкантам играть, предлагая гостям повальсировать. — Как поживает ваш отец? Я слышал, что его сразил недуг? — Генрих вёл вежливую беседу, будто его будущий жених вовсе не стоял перед ним в женском платье. Ну что за непробиваемый осёл?! — Да, папенька слёг вчера. Давление поднялось, когда увидел меня в мамином любимом платье, — он поправил узорчатую накидку. — В нём она провела свой первый бал. Ну разве оно не замечательное? — Михаэль, будто юная красавица, с восторгом покрутился перед суженым. Генрих был в ступоре. Его волнение блестело ясно в серых, как пасмурное небо, глазах. Он поджал губы, и Михаэль уже понадеялся, что от него откажутся, величественно покинув залу, но… — А куда направилась ваша сестра? Насколько мне известно, её нет в поместье как три дня… — Она отреклась от рода и вступила в имперскую армию, — фыркнул Михаэль, невольно наматывая локон на палец. — Ума не приложу, что так её привлекло? Как по мне, рыцарство — занятие для истинных глупцов. А вы как считаете, господин Генрих? — Извольте, они охраняют наши границы и оберегают нас. — А по мне так пьют без продыху да гоняются за юбками тешащих своё тщеславие дам. — Возможно вы правы, но, господин Михаэль, позвольте нескромный вопрос? — Задавайте. Неужели не выдержал? — Разве в рыцари нарекают дам? — Она притворилась мужчиной, — как ни в чём не бывало ответил Михаэль. — Тогда смею предположить, что она в смертельной опасности. За такое предусмотрена казнь. — Не стоит о ней беспокоиться, господин Дориал. Император знает, как обстоят дела. Почему вы так много говорите о моей сестре? — граф Лигберский вздёрнул подбородок. — Я начинаю подозревать, что вы к ней неравнодушны. Князь отвёл взгляд. Конечно, Михаэль понимал, что Генрих просто старался не акцентировать внимание на проблеме. Но он вновь и вновь загонял Дориала в угол. Ему не нужны ни молодой князь, ни благословение императора, ни одобрение знати. Он желал быть как прежде наследником графа, открывать салон в отсутствии родителя и сыграть свадьбу с Кассандрой, если, конечно, она ответит взаимностью… Если она вообще появится вновь в его жизни… Он хотел иметь хотя бы шанс на это и плевать, какой ценой! Вдруг Генрих наклонился к нему. Михаэль едва заставил себя стоять на месте. Приятный цветочный аромат князя окутал его. Он впервые увидел Генриха так близко. Тёплое дыхание коснулось уха. Шёпот заставил сердце сжаться от неожиданности: — Я должен извиниться перед вами, господин Лигберский. Просто вы заставляете моё сердце трепетать с каждой проведённой с вами секундой. Я жду не дождусь объявления о нашей помолвке. Вы прекрасны. Будьте уверены, что меня никто более не волнует, чем вы, — он поцеловал его руку. — К сожалению, мне нужно отойти, чуть позже я приглашу вас на вальс. Наслаждайтесь вечером. — Постойте! — поражённый Михаэль едва нашёл в себе силы остановить своего суженого. — Неужели вас нисколько не волнует, во что я вырядился?! Все смотрят на нас! Я вас позорю! — Господин Лигберский, — Генрих нежно улыбнулся ему. — Я знал, кому делаю предложение. Мне всё равно. Вы восхитительны в этом платье и с этим макияжем. Главное, чтобы вы светились, как это делаете всегда. Это был крах. Громкий и неминуемый. Михаэль впервые проиграл, а ещё… где-то в глубине души ему польстили эти слова. Нашёлся второй человек, который ценил его таким, какой он есть. Мило. И в то же время это было ужасно! А как же Кассандра? Она где-то там одна, возможно, вспоминает о нём… Правда же? Он не сдастся! Не так просто! Генриху придётся помучиться, чтобы завоевать его, даже если придётся обменяться клятвами. Они ничего не значат! Михаэль в любой момент может отречься и убежать. Как бы там ни было, но сын графа не боялся подобных вывертов судьбы. Оставшись полностью предоставленным самому себе, Михаэль отыскал знакомые лица. Принял восторженные комплименты, обменялся слухами и мило поулыбался особо недовольным личностям. Императора он избегал. Лучше сейчас ему на глаза не попадаться. — Мда, господин Лигберский, да вы себе не изменяете! Сегодня вообразили себя придворным шутом! Надо сообщить императору, получилось потрясающе! — громко зааплодировали со стороны. Настроение графа сразу упало вниз. Этот голос было ни с чем не перепутать. Ричард Каруон — сын одной из самых влиятельных семей в империи. Конечно! Как же помолвка Михаэля да без Ричарда! Ни одно светское мероприятие не проходило без их громкой ругани! Влиятельный дом Каруон славился особо строгим воспитанием детей. Они зачастую слыли серьёзными людьми, у которых род Лигберских был не в почёте. Что там произошло между главой дома и его отцом, Михаэль до сих пор не знал, но самой главной причиной вражды домов являлось покровительство императора. И именно поэтому владыка смотрел сейчас сквозь пальцы на выходки Михаэля и на рыцарство Патриции. Возможно, этому способствовало, что император учился с отцом молодого графа. Возможно, что-то ещё, во что Михаэля не посвящали. И, конечно, Ричарда очень злило всё происходящее. Сам род Каруон не прибыл на торжественный бал. Но так как проигнорировать приглашение императора было бы приравнено к измене, то возложили эту ответственность на самого младшего и нелюбимого сына. Того, кого за спиной все называли «слабое место». Но Ричард упрямо хотел доказать обратное. Один раз дошло до дуэли, в результате которой Михаэль прострелил Ричарду бедро, из-за чего тот теперь хромал. Каруон промахнулся. Совесть Лигберского молчала — этот говнюк сам был виноват. — И я рад вас видеть здесь, мой дорогой друг, — тепло улыбнулся ему Михаэль, будто и не было между ними вражды. — Так приятно, что хоть кто-то оценил мои старания! Ах, право слово, даже господин Дориал не оценил по достоинству моих трудов! — Ещё бы, такое позорище, — фыркнул Ричард, опираясь всем весом на трость, расцветая в самой своей мерзкой ухмылке, на которую был способен. — Да-да! — искренне, строя из себя самого глупого и наивного человека на земле, закивал Михаэль. — Представляете, я только услышал, какой я потрясающий и красивый! Совсем не то, на что я рассчитывал, а ведь так старался… Но что мы всё обо мне, да обо мне, Ричард, я слышал, что сегодня подают вино с ваших виноградников. Глава вашего рода так долго этого добивался! Нужно обязательно за это выпить! Всего пару слов сбили всю спесь с дворянина. Ричард побледнел, пытаясь спрятать испуг, промелькнувший в его глазах. Михаэль взял бокал у пробегающего мимо слуги, разглядывая рубиновый цвет напитка в свете хрустальных люстр. — Будет уже не так радостно, если всем станет известно, что по кое-чьей вине партия не уцелела и вы доставили ко двору дешёвое вино, которое пьют простолюдины. — Но… как?.. — Ричард, дорогой мой друг, знаешь, сколько у меня знакомых, отказавшихся от титула ради любви? Так что лучше несколько раз думай, прежде чем подходить ко мне. Не переживай, этот вечер не превратится в пьяный раздрай. Мы все понимаем, как сложно доставить вино в наши северные земли. Император знает об этом, род Лигберских заменил поставку на свою. Было приятно с тобой повидаться. — Ничтожество, — выплюнул в гневе молодой господин Каруон, желая поскорее удалиться. Михаэль выдохнул, надеясь, что это отвадит Ричарда от него на весь вечер, и чувствуя, как внутри расползается неприятная пустота. Ему всегда сложно давались эти стычки. Но не успел Михаэль поднять взгляд в поисках князя, как в него вцепилась мёртвой хваткой та, кого граф предпочёл вообще сегодня не встречать. — Я не могу поверить, что вы решились на такой позор, мой милый Миха! — леди Аннет Реенли, одна из давних подруг семьи, как всегда, не отказывала себе в алкоголе и колкостях. Тощая, напоминающая ветхое деревце, дама громко вещала гостям о Михаэле, совсем не стыдясь озвучивать мысли, которые не терпел этикет. — Однако, стоит отдать должное. Ты очень сильно стал похож на мать. — Благодарю, тётушка, — привлекательно улыбнулся сын графа, чувствуя, как трудно ему удаётся держать маску. Аннет сморщила нос от подобного обращения, тут же пожаловавшись на кислоту вина. Михаэль же парировал: — Отнюдь, тётушка. Вино из императорских погребов не может быть плохим. Мне кажется, всё дело в вашем неумении пить. — Да как ты смеешь заявлять мне подобное?! — возмутилась Аннет. — Как и вы смеете оскорбительно отзываться об императорском вине, так и я о ваших пагубных привычках, тётушка, — вздыхал Михаэль. Скандал ему был нужен как воздух. — Да ты обрядился в женское платье! Посчитал себя женщиной! Опозорил род и князя! — чтобы Аннет начала кричать, многого не надо. На эмоциях дама пролила вино на свою кринолиновую юбку, из-за чего ещё больше рассердилась. — Тётушка, успокойтесь, — разыграл беспокойство Михаэль, принявшись обмахивать Аннет своим веером. — Сдержанней, будьте посдержанней, на нас смотрит император. Да и, кажется, князь Генрих забеспокоился… — Не тебе меня учить… Да перестань бить меня по лицу! — она вырвала из рук Михаэля веер. — Невоспитанная девчонка. — Мне казалось, что вы не одобряете мою выходку, — Михаэль совсем не расстроился из-за пропажи веера. — К тому же, судя по всему, князю она пришлась по вкусу. — Закрой свою грязную пасть! — вышла из себя окончательно тётушка. — Ты прогнивший насквозь выродок! Я ещё при твоём рождении это сказала твоему отцу. Твоя мать, бедная женщина, мучившаяся тобой, отдавшая жизнь ради тебя, чтобы в итоге получилось ЭТО! — она взмахнула рукой, показывая на застывшего Михаэля. — Ты самый главный позор семьи. Сердце у молодого графа неприятно кольнуло. Вокруг, почти не стыдясь собственного презрения, зашептались многочисленные голоса. Взгляды, наполненные отвращением и плохо скрываемой завистью… Кривые усмешки, слова… Михаэль так устал от этого. С самого детства он слышал только: «Ты обязан…», «Твоя доля…», «Если не сможешь…», «Позор тебе!». Он опустил взгляд на тёмно-зелёный шёлк. В мамином любимом платье должна была кружить Патриция на свою помолвку. Но Михаэль цинично его забрал в свой гардероб три дня назад — так думали просвещённые. На деле же Патриция, с криком оповещая всё поместье, что она рыцарь и Михаэль должен оторваться на балу за неё, триумфально вручила ему это платье. А потом он кружил с ним в обнимку, а потом кружил в обнимку уже с Патрицией, а потом Михаэль решил примерить подарок, а потом отцу стало плохо. В любом случае… сестра просила оторваться, да и мамину честь позорить не хотелось, а посему он улыбнулся в ответ на презрение тётушки и громко заявил: — Но кажется князя Дориала всё устраивает. Ох, вот же он! Генрих! Будьте так любезны, отцепитесь уже от этого ворчливого пня и подойдите к нам! «Ворчливым пнём» оказался… Кто бы мог подумать… Злосчастный Ричард Каруон. Дворянин гневно зыркнул на Михаэля и что-то произнёс Генриху, от чего тот, на удивление, лишь нахмурился и ответил, заставляя Ричарда ещё больше рассердиться. Но тем не менее смирённый гневом Ричарда, Генрих наконец-то поклонился, принося извинения. Вот ведь… Но стыдиться и ненавидеть весь мир Михаэль будет потом, дома, желательно не обременённый помолвкой. — Моя тётушка жаждет с вами познакомиться и, возможно, облить вас, по её авторитетному мнению, кислым вином, — это уже Миха произнёс подошедшему суженому, который, как полагает этикет, поцеловал руку в приветствии с дамой. Тётушка, конечно, сразу же зарделась, позабыв обо всём гневе и, кажется, о Михаэле в частности. Вокруг заметно начала меняться атмосфера. Всем захотелось поближе познакомиться с таким блистательным и таинственным князем Дориалом. У графа аж зубы свело. — Расскажите же всем, мой милый, в чём вы мне так горячо признались недавно! — прильнул к Генриху Михаэль. — Меня бросает в пламя от этих откровений, дамы и господа. Я не заслужил такого счастья! Ну сейчас-то должно сработать? Правда же? — О чём говорит этот похотливый индюк, князь? — спросил из толпы, как ни странно, Ричард. Конечно, смог бы он так просто оставить это оскорбление? Но случилось то, чего Михаэль действительно не ожидал. Генрих развернулся в сторону говорившего, наградив его гневным взглядом: — Подбирайте слова, когда говорите о моём избраннике, господин Каруон, — практически прорычал молодой князь, бережно прижимая к себе графа. Лигберского пробрало. Тело покрылось мурашками в тёплых заботливых объятьях, а сердце затрепетало от радости. Никто и никогда не вставал на его сторону, защищая. Зачастую сопричастные старались не ввязываться, редко — поддакивали Ричарду. Граф всегда был один. — Вы, возможно, забылись, господин Дориал, — Ричард надулся как напыщенный павлин, пытаясь скрыть своё удивление. — Вы ведь наша побочная ветвь! — И я должен теперь расшаркиваться перед вами? — вздёрнул вопросительно бровь князь. — Возможно, вы не знали, но моя мать, княгиня Дориал, отреклась от связей с вашим домом. Спросите на досуге у главы рода, думаю, он поведает вам интересную историю. Да и к тому же Михаэль Лигберский — мой избранник и будущий муж. Он занимает полностью мою душу и сердце, независимо от того, как он одевается и что говорит. Те, кто что-то имеет против него или нашего союза, будут иметь теперь дело лично со мной. С каждым словом Генриха зал становился тише, а Михаэль сильнее сжимался, прячась от не верящих в происходящее взглядов в чужих объятьях. — К тому же… я слышал, что поставкой вина в этом году занимался ваш род, господин Каруон, — неожиданно озвучил факт Генрих. — Леди Реенли, вы что-то заявляли о его кислоте. — А! Да-да! Очень кислое, отвратней не пробовала! — заголосила тут же Аннет. — Я уже в руках себя не держу, будто дебютантка, а выпила всего полглоточка! Успела пролить на моё роскошное платье! — Неужели в этом году урожай не задался? — А я слышал, что глава Каруон обивал императорские пороги полгода… И так опозориться… — Какой кошмар!.. Все позабыли о суженых, начав на перебой галдеть, будто сороки, отставляя демонстративно вино. Ричард же долго смотрел на молодую пару. А потом гордо расправил плечи, вздёрнул подбородок и громко стукнув тростью заговорил, заставляя всех замолчать: — Вы можете сколь угодно поносить имя столь уважаемой в империи семьи, но вы, дамы и господа, пригреваете на груди змею! Ваш так обожаемый всеми князь Дориал не тот за кого себя выдаёт. Он позор нашей семьи. И вы ещё вспомните мои слова. Ричард удалился, оставляя после себя гробовую тишину. Но князь продолжал обнимать Михаэля, будто ограждая его от всех бед. Генрих оказался большим, мягким и тёплым. Михаэль неожиданно для себя понял, что впервые за долгое время расслабился. Захотелось остаться в этом уютном гнезде до самого окончания бала, а после разрыдаться на руках Генриха, громко понося всех этих высокомерных выскочек. И это Михаэлю сильно не понравилось. Воспользовавшись заминкой и всеобщим недоумением, граф решился на отчаянный удар: — Поверить не могу, мой милый Генри! А ведь Ричард прав на счёт вас! Стоило только надеть матушкино платье да припудрить носик, как вы воспылали ко мне! Я никогда не подумал, что вы такой! «Ненавидь меня! Отвернись, скривись в отвращении, назови позором, ужасным человеком, отродьем! Давай же! Ты же об этом думаешь! Ты же не можешь искренне полюбить такого… — Михаэль замер, столкнувшись с чистой, искренней нежностью во взгляде Генриха. — …как я». — Мне всё равно, — заботливо проговорил князь, нежно взяв его за руку. — Лишь бы вы были счастливы. — Мне надо отойти! — резко заявил Михаэль, вырываясь. — Что-то… дурно стало. Слишком душно, прошу меня простить, — он присел в книксене и, не дождавшись ответа, удалился, направляясь в сторону балкона, расталкивая по пути многочисленных сиятельных дам и господ и не удостаивая их даже взглядом. Вечерняя прохлада вуалью опустилась на легко прикрытые плечи Михаэля. Он сжался, недовольно вспоминая о плаще, который пришлось отдать кому-то из прислуги. Видимо, придётся здесь ему замёрзнуть насмерть. Так тому и быть. Граф устало подошёл к балюстраде, опираясь на неё и снимая туфли. С облегчением выдохнув, он с наслаждением встал пятками на холодную каменную плитку. Какая бы эксцентричная репутация у него ни была, а туфли Михаэль носить не любил. Только жгучее желание расторгнуть помолвку подтолкнуло его на этот отчаянный шаг. Немного придя в себя, он решил, что можно было бы попытаться ослабить шнуровку. Спина Михаэля, не привыкшая долго находиться в женском корсете, болью просила поскорее уже снять с себя это одеяние. Граф почти прикоснулся к своей груди, как услышал пьяный голос: — Что за вечерняя пташка решила замёрзнуть в одиночестве? Горячие пальцы незнакомца бесцеремонно схватили Михаэля за продрогшие плечи. В морозную свежесть вмешался сильный запах перегара. — Милая, что ты забыла здесь одна? — хриплый шёпот неизвестного господина вывел Михаэля окончательно из себя. — Руки убрал, — прорычал он низким, практически не своим голосом. Господин, несмотря на угрозу, отстраняться не спешил, озираясь по сторонам, в поисках защитника милой дамы. Молодой граф напрягся всем телом, сжимая руку в кулак для удара. — Я сказал… — Господин Рандари, мне кажется, вам сегодня достаточно, вы пристаёте к моему избраннику, — мягкий сдержанный тон князя Дориала спас графа от ужасной ошибки. Дать в рожу выходцу из императорской семьи, вот что действительно было бы непозволительно. В таком случае, в женском ли платье Михаэль замахнулся на родственника императора — стало бы пикантной подробностью, а не основной темой. Граф почувствовал, как всё леденеет от ужаса внутри. У каждой шутки должны быть границы… — Прошу прощения… князь? Да… князь… — Рандари тем временем что-то осознал в своём положении и, пошатываясь, удалился с балкона, оставляя Генриха и Михаэля наедине. Михаэль молчал, теряясь в своих чувствах и эмоциях. С одной стороны, он сильно злился, на себя в том числе, с другой — сердце предательски билось в восхищении рядом с Генрихом, и из-за этого Михаэль ненавидел себя ещё больше. Он словно оголодавшая дворняжка, к которой впервые ласково отнеслись и вкусно накормили. Поэтому теперь он вилял от счастья хвостом, только в глаза преданно не заглядывал. Как же бесит! Ещё больше бесит, что Кассандра была неизвестно где, неизвестно с кем… А он тут… Всего лишь от добрых слов… — Ты замёрз, — констатировал факт Генрих, заботливо укрывая плечи Михаэля своим сюртуком. Только когда плотная ткань укрыла его от прохлады ранней осени, граф действительно понял, как на самом деле сильно продрог. — Как же вы меня достали, — устало выдохнул молодой граф Лигберский, закутываясь в предложенный сюртук поплотнее. От него пахло уже знакомым нежным цветочным ароматом. Интересный выбор для князя, впрочем, Михаэль про себя отметил, что этот запах Генриху действительно шёл. — И я вам не разрешал так панибратски ко мне обращаться. Мы ещё даже не помолвлены… — Простите? — Не притворяйтесь, вы же сами сделали отцу предложение, от которого он не смог отказаться, — Михаэль резко повернулся, взглянув рассержено на князя, и замер. Перед ним стоял растерянный парень. — Позвольте, граф, предложение я сделал исключительно вам… — Да как же! — вскричал Михаэль. — Я от вас ни строчки не получил! — Но письма… — Предназначались только моему отцу. — Отнюдь! Вашему отцу я написал только одно письмо, когда получил от вас утвердительный ответ. Выходит… Вы даже не видели моих писем… Вы даже не знаете, кто я. Генрих отвернулся, опираясь на балюстраду и пряча лицо в ладонях. Михаэль смотрел в мглу, где едва различались очертания леса и звучал тихий шёпот тёмной листвы, словно хихикавший над ними. За их спинами горел свет, играла музыка, звучали разговоры и переливчатый смех, разливалось по бокалам так ненавидимое тётушкой Луизой вино, теперь обсуждаемое всеми. Кажется, после столь неожиданной тирады Ричарда, все потихоньку оттаяли. Возвращаться туда не хотелось. — Если вы получили от меня ответ, скорее всего, отец написал от моего имени, — выдохнул в темноту молодой граф. — Видимо, испугался, что я вас отвергну. — Немыслимо… — Прошу, не злитесь на него, — покачал головой Михаэль. — Ему в последнее время тяжело, здоровье подводит, дочь сбежала в рыцари, а сын позорит репутацию. — Вы ничего не позорите. — Для вас, может быть, и нет, Генрих, но давайте смотреть правде в глаза, я пришёл в женском туалете своей покойной матери на объявление своей же помолвки, — граф грустно усмехнулся. — Я сделал это с расчётом на то, что вы от меня откажитесь. Генрих молчал. — Как бы я ни злился на отца… Но здравое зерно в этом есть. Ему просто страшно, что я, оставшись один, не справлюсь со всей этой ненавистью, которой так много вокруг меня… А тут мало того, что князь, так ещё которому я искренне нравлюсь. Он не мог позволить мне и здесь всё разрушить. Мне искренне жаль, что вас втянули во всю эту историю, князь. Михаэль поклонился и замолчал, рассуждая над тем, что же делать дальше. По-хорошему следовало предложить Генриху дотерпеть этот вечер, а после, через какое-то время, объявить всем страждущим об отмене помолвки, придумав какую-нибудь причину. Например, что князь не выдержал замашек молодого господина Лигберского. Но… У графа язык не поворачивался озвучить подобное. Стоило ему взглянуть на своего несостоявшегося мужа, который задумчиво хмурился, смотря вдаль… И он вспоминал о Кассандре. Иной раз она так же могла замолчать и, размышляя о чём-то своём, смотреть куда-то далеко, исчезая из этого места. Тогда Михаэль тихо подсаживался к ней, наблюдал, разглядывая такую серьёзную девушку, и нежно касался её пальцев, привлекая внимание. И вот уже взгляд искрился радостью, а на губах расцветала улыбка, и она негромко звала его. В подобные моменты сердце графа трепетало от любви. Генрих встал на его место. Место влюблённого идиота, в конце которого ждал крах. Он не мог просто так с ним обойтись. Нужно хотя бы нормально объясниться. — Господин Дориал, я должен вам признаться, — начал Михаэль, стараясь не смотреть на князя. — Слушаю. — Я влюблён в другую. Уже давно. Боюсь, у нас ничего не выйдет. Простите, что ввёл вас в заблуждение. Ответом ему стала тишина. Неподъёмная и сковывающая. Когда Михаэль уже подумал, что его собеседник ушёл, наконец-то прозвучал вопрос: — Кто она? Молодой граф вздрогнул от неожиданности. Он надеялся на обычное понимание, а тут такая ревность. Откуда она вообще взялась? Оттого Лигберский и выпалил без утайки, не успев обдумать своих слов: — Моя милая Кассандра! Рода не знаю… Мы познакомились в моём салоне… Простите… Михаэль устыдился собственной пылкости, впиваясь взглядом в балюстраду и даже не смея посмотреть на собеседника. Лицо пылало от откровения, а сердце билось в испуге от произнесённых слов. Он ни с кем не делился этим, кроме сестры. Теперь же, слетевшая с языка правда за пределами отчего дома отчего-то казалась наивной до ужаса. Влюбиться до беспамятства в ту, чья фамилия покрыта тайной. А вдруг она и вовсе без рода и племени? Любой бы аристократ рассмеялся, услышав, подобное и посоветовал бы Михаэлю протрезветь. Но граф и не собирался. Иной раз он думал о том, чтобы повторить позор его многих знакомых, но для этого нужно иметь хоть что-то. Хотя бы надежду. А у Михаэля не было и этого. Князь в общем-то не спешил потакать стыду графа. Вместо этого он довольно фыркнул: — Мой гнусный родственник уже объявил, что я не тот кем кажусь. Господин Лигберский, не хотите узнать причину этого столь точного высказывания? — У вас есть тайна? — заинтересовался Михаэль. Слухи он очень любил. — О, вам она определённо понравится… И князь начал свой рассказ: — Когда я впервые оказался в вашем салоне, то до ужаса перепугался. — Вы посещали мой салон? — от удивления граф повернулся и увидел задумчивого, но отчего-то расслабленного Генриха. Он продолжал смотреть в темноту. Будто также боялся увидеть реакцию собеседника. — Я вас совсем не помню, возможно, это было не так давно? — Нет, я начал приходить в ваш салон три года назад и старался не пропускать ни одного события. Однако последние три месяца вынужден был отсутствовать. Это было просто невозможно. Михаэль перебирал лица в своей голове, пытаясь всмотреться в профиль князя и оправдать себя. Могло ли это быть коварным совпадением? Шуткой судьбы? Ведь молодой граф помнил практически всех постоянных посетителей и дорожил ими, как своими бриллиантами. Каждый из этих людей, осмелившийся переступить порог его дома, был уникальным и дорогим. Особенно один конкретный человек, о котором его сердце терзалось целых три месяца. О котором он не забывал весь вечер. Так почему, когда его любовь предстала перед ним, обнажая чувства, он её не узнал? Михаэль хотел отречься от того, чего так сильно желал сам. — Тогда, три года назад, от ярких людей, ткани и музыки у меня закружилась голова, — улыбнулся своим воспоминаниям князь. — Я забился в угол и сидел, практически не дыша. Наверное, там бы и провёл время до самого конца, но… появились вы, — Генрих развернулся к Михаэлю и взглянул на него серыми глазами, которые, казалось, стали светлее в темноте. Михаэль замер, переставая дышать. — Боже мой… — тихо прошептал Лигберский. — Вы тогда словно сияли. У вас были вьющиеся мягкие светлые локоны, они так пушились… Тогда мне показалось, что это нимб светится над вашей головой. Ваши губы… — От Михаэля не укрылся взгляд Генриха. — …были алыми, а глаза блестели, будто в них искрился костёр. На вас была обычная мужская рубашка и жилет, но юбка… Должен признать, что эта юбка на вас тогда вскружила мне голову, — Дориал стыдливо отвёл взгляд. Михаэль не смел перебивать. — Вы тогда присели и взяли меня бережно за руку, — горячие пальцы князя коснулись кисти графа. — Вы посмотрели мне прямо в глаза и прошептали… — Прекраснее девы я не встречал… Боже мой, прости! Прости меня! Мне нет прощения! Я должен был… Я… — запричитал граф, хватая Генриха за руки, ощущая, как внутри всё содрогается от стыда. — Не стоит, ты не знал, а я тебе не сообщил… — Ты написал мне письмо! — Но ты его не получил. Вина тут лишь в моей трусости. Твой маленький мирок, который ты создал, помог мне многое осознать, а ещё влюбиться… А я испугался и сбежал. Решил, что такой я тебе не… — Постой! Не произноси подобного. Господи боже, постой, пожалуйста! Дай мне… Дай мне прийти в себя, — сердце Михаэля, казалось, готово было взорваться то ли от счастья, то ли от ужаса. — Я… Я тоже виноват. Ты занимал мои мысли все эти годы, а по итогу у меня не хватило смелости признаться, пока ты был рядом… Зато стреляться за свою гордость у меня выходит только ну! Тоже мне… — И всё же… — Ты мне не безразличен! — успел выпалить граф, прежде чем человек напротив закопает себя в несправедливой печали ещё больше. — Нет! Ты… Ты мне нравишься любым. Даже сейчас мне… Я… Я тебя люблю. Что-то было правильное в этих словах. Михаэль почувствовал, что всё встало на свои места при этом признании, а в сердце разлилось тепло. Генрих бережно поцеловал его руку. Пальцы обожгло теплом. Граф не дышал. Неужели этот холодный, закрытый князь был когда-то его милой и ласковой тайной любовью? Тем самым человеком, из-за которого они с сестрой вели споры до угрозы дуэлью, кому достанется его сердце. И как было приятно, что на эту драгоценность больше никто не претендовал. Теперь же, вглядываясь в лицо Генриха, замечая уже короткие знакомые тёмные волны волос, орлиный нос и такой родной тёплый взгляд, Михаэль не понимал, как он не заметил, не узнал, не догадался сразу же. Господи, какой же он болван! — Я тоже тебя люблю любым, — тихо признались в ответ, вызывая внутри Михаэля какую-то сладкую дрожь. Правда ехидный червячок мысленно и злорадно щёлкнул сестрицу по носу. Ему льстило, что князь первым делом кинулся к нему. Кстати, о ней… — Генри, — граф смаковал новое имя князя. Ему оно определённо нравилось. — Ты писал Патриции? — Нет… Я… Я не нашёл сил. Я и тебе-то отправил письмо, находясь в бреду чувств и мыслей. Значит, ты его даже не видел… — Не видел, но обязательно стребую его у отца, как вернусь. — Прошу, не надо! Мне теперь неловко, то были мысли и слова не очень умного человека, я не должен был… — Генри, — теперь пришла очередь Михаэля смотреть преданно и серьёзно в глаза. — У меня похожее письмо лежит в ящике стола. Поверь, если бы я получил письмо, я бы согласился, отцу вовсе не следовало так переживать за нас. Ты, правда, тот человек, с которым я хотел бы провести всю жизнь, и… я должен сильно перед тобой извиниться. За этот цирк, устроенный мной… — Это не цирк, ты прекрасен. И это не лесть. — Тем не менее… — Михаэль, я не жалею, я счастлив, правда. Они замолчали, смотря друг другу в глаза. Молодой граф подумал о том, что во всех любовных романах обязательно наступает момент, когда пара остаётся наедине, признаётся друг другу и, пребывая в неимоверном счастье, наконец скрепляет поцелуем свои чувства. Это был он. Тот самый момент. Следовало как-то дать понять Генри, что он вовсе не против… Но как? К своему стыду, Михаэль никогда не целовался, а только мечтал о поцелуях. Перед сном, когда представлял свою свадьбу. Какой же он невинный трус! Не то что тот граф, о котором так любят шептаться люди. Уж он-то уже всю аристократическую молодёжь в постель затащил раз десять и извратил их до неузнаваемости. И перед сном он не читает, только иногда, видимо, Камасутру, и в одиночестве никогда не засыпает, и ничем, кроме совращения, не занимается! Такой похотливый волк в овечьей шкуре! И вот сейчас этот самый волк стоит ногами на каменной плитке, смущённо отводит взгляд и старается, очень сильно старается не превратиться в спелый томат за несколько секунд. Что ну просто невозможно на таком холоде, но Михаэлю удаётся. Он чувствовал, как переплетаются и не спеша двигаются их пальцы, выводя причудливые рисунки на ладонях друг друга. Этот момент затянулся, но графу он казался приятным и правильным. Момент, когда они могли просто постоять в тишине, успокоиться и осознать, что всё хорошо, всё так, как должно быть. Да и зачем им эти поцелуи? Кому что доказывать, если перед друг другом они всё доказали. — Михаэль, — глубокий голос Генриха мягко разрезал тишину. — М? — Ты бы хотел… чтобы я тебя поцеловал? — Если ты этого желаешь, — расплылся в улыбке граф, поднимая на него взгляд и рассматривая такого всполошённого, раскрасневшегося и смущённого парня. — Меня всё устраивает, но я не откажусь. — Тогда… Генрих аккуратно наклонился, нежно отводя волосы от лица, а потом замер, будто во что-то вглядываясь. Михаэль забеспокоился: — Что-то не так? — Нет, я просто подумал, что смажу тебе макияж… Тут уже Лигберский не выдержал и захохотал. Но смолк и потянулся, быстро чмокнув в сомкнутые в нерешительности губы. — С тебя достаточно, только помаду вытри! Генрих заворожённо коснулся своего рта, будто не до конца осознал, что сейчас произошло. Михаэль подумал о том, что он не достоин этого милого и прекрасного человека. Но схватил князя за руку и громко заговорил, пытаясь отогнать эти мысли, возвращая тем самым его в реальность: — Пойдём, оттанцуем положенный танец и уедем из этого гадюшника, сил моих больше нет! Князь только кивнул. Вечер, несмотря на то что теперь Генрих от Михаэля ни на шаг ни отходил, казался каторгой. Император, невзирая на произошедшее, объявил об их помолвке. Однако, собравшиеся покинуть «столь замечательный вечер» будущие супруги, были остановлены величественными словами: — Я надеюсь, такая прекрасная пара не откажет осчастливить наши взоры ещё двумя танцами! Все здесь присутствующие должны засвидетельствовать ваш союз, — в глазах правителя искрилась насмешка. — Сочтём за честь, ваше императорское величество. Конечно, отказать императору — значит, глубоко его оскорбить. Михаэль кого только ни оскорблял за этот вечер. К тому же парой они вышли и правда красивой. Из-за этого знать мрачнела только больше и показывала вежливые улыбки шире. Толпа старалась игнорировать графа, общаясь только с Генрихом. Несмотря на колкое заявление Ричарда, император смог быстро замять ситуацию, и все решили что это очередной не стоящий внимания нелепый слух. Однако князь отказывался поддерживать светские беседы, заведённые только для того, чтобы впечатлить его и затмить избранника. А посему аристократии быстро надоело разыгрывать перед ними спектакли и вскоре они остались одни. Конец вечера, правда, сумел удивить. Несмотря на то, что пара уже вымоталась и физически, и морально, мечтая поскорее покинуть это до невообразимости роскошное место, от блеска и лоска которого уже болела голова, они позабыли обо всём, заметив знакомую фигуру. Незаметно в залу вошли рыцари. Патриция была среди них. В красивом алом мундире с золотистой тесьмой, так удачно подчёркивающем цвет её состриженных волос. Немного макияжа, и вот Патриция выглядела как молодой солдатик, ещё не отягощённый тяжёлым грузом службы. Быстро найдя взглядом благословлённых, она, насколько это позволяли приличия, добралась до них, начав горячо поздравлять с помолвкой. — Брат, ты просто восхитителен в мамином платье! — искренне выдохнула она. — Я об этом весь вечер ему говорю, но кое-кто не верит, — не удержавшись, фыркнул Генрих, отворачиваясь, чтобы спрятать победную улыбку от возмущённого взгляда Михаэля. — Иди уже сюда, я по тебе ужасно соскучился, — раскинул руки Михаэль. Они как раз стояли в тёмном закутке, где их было сложно увидеть. Горячо обнявшись, граф начал дотошно расспрашивать, как у сестры проходит служба и не сложно ли ей. — Всё просто замечательно, не боись! — хохотнула Патриция. — Дедовщина, конечно, штука неприятная, но я была готова. Вошла в десятку лучших. С ребятами тоже всё отлично, быстро нашли общий язык. Они, поди, и не думают, что с ними бывшая графиня дружбу водит. А я посмотрю, у тебя тоже всё не так драматично, как ты представлял, — она начала изучающе осматривать Генриха. Тот, конечно, смутился от подобного внимания, ещё и от той, с кем некогда водил тёплую дружбу. Пришлось Михаэлю брать всё в свои руки: — Вообще-то, дорогая сестрица, ты знаешь этого уважаемого господина, и довольно давно. — Да не может этого быть! Таких мужчин обычно не забывают. Уж я точно бы не забыла. — Вижу, имперская армия быстро заставила тебя позабыть о манерах. Мой уважаемый будущий супруг, могу ли я открыть глаза этой грубиянке на то, как действительно обстоят дела? Не оскорбит ли это тебя? — Миха, несмотря на смешливый тон, искренне с беспокойством взглянул на своего суженого, взяв его незаметно за руку. Тот лишь мотнул головой. Михаэль обернулся к сестре: — Надеюсь, тебе станет стыдно, когда ты узнаешь, что мой благословлённый самим императором супруг на самом деле наш общий дорогой друг, из-за которого у нас были разгорячённые споры за его сердце, пока он не пропал три месяца назад. От Михаэля не укрылся едва удивлённый взгляд Генриха, который тут же вернулся к спокойному и немного почтительному. — Братец, ты что-то напутал. Мы с тобой ругались лишь из-за одной особы… — она замерла, наконец, видимо, разглядев в князе бывшую подругу. И в восхищении вскрикнула. Тут же сократила допускаемое приличием расстояние, вцепившись в многострадальный сюртук, и радостно выдохнула: — Кас, неужели это ты?! Ты стала… Ой… стал таким невероятным! То есть не то, чтобы ты до этого не был, ты… Я… Почему ты вообще мне не написал?! — Я бы тоже тебе не написал, — буркнул недовольно Михаэль, бросая взгляды на жениха, пытаясь поймать сигнал, что стоит вмешаться. Но Генрих, наоборот, расслабился, улыбнулся встревоженной девушке и спокойно произнёс: — Я тоже скучал, Патриция. Теперь я Генрих. Называй меня так, пожалуйста. А не писал лишь оттого, что очень боялся, что ты меня возненавидишь. Услышав сдержанный ответ Генриха, имперский рыцарь замерла в восхищении, не сразу поняв смысл слов. Было видно, как медленно сменяется выражение её лица: от радостного до возмущённого. В конце концов она фыркнула: — Да как я могла? Скажи честно, ты сделал предложение моему брату, потому что испугался? — Патриция! — возмутился Михаэль, непроизвольно дёрнувшись ближе к Генриху. — А что? Не ты ли ныл недавно и ругался на князя? Ты вроде бы не хотел идти под венец за, цитирую: «эгоистичное, холодное чудовище». — Патриция! — Михаэль покрылся красными пятнами, окончательно став похожим на невинную даму, впервые вышедшую в свет. А Генрих засмеялся. Нежно приобнял за плечи графа и уверенно выдал: — Нет. Я давно был влюблён в Михаэля. Лигберский покраснел ещё сильнее, только в этот раз стараясь спрятать счастливую улыбку. Патриция отстранилась. — Ладно, дорогой брат, ты выиграл. Я рада за тебя, — её счастье немного поутихло. — Я совру, если скажу, что я в порядке, но я правда рада за тебя. Генри, я просто… Я… Ладно, простите меня, — она собралась и отвесила поклон головой, делая голос чуть грубее: — Князь Дориал, пожалуйста, позаботьтесь о моём брате. — Конечно. Патриция снова подняла на них взгляд и нежно им улыбнулась: — Будьте счастливы. Это были её последние слова. Она развернулась, желая возвратиться к рыцарям. — Кажется, я должен с ней поговорить… — тихо прошептал Генрих. — Господи, я подумать не мог!.. — Иди уже, герой-любовник, — фыркнул Михаэль. — Надеюсь, вы устроите самую громкую сцену из всех возможных, которая затмит мою выходку. И, желательно, чтобы сестра всё ещё со мной хотела общаться. — Сделаю всё в лучшем виде, — и, поцеловав его в лоб, ушёл вслед за Патрицией. Михаэль снова остался один. Радость и наслаждение быстро испарились. Усталость давала о себе знать. Окружение и духота стали давить. Ужасно сильно захотелось домой. Начало казаться, что все вокруг только и делают что шепчутся о нём и ждут, когда он оступится. Граф подошёл к колонне, аккуратно опершись на неё. Как же сильно болели ноги! Может, стоило сесть или уйти обратно на балкон? Но там было слишком холодно, а свободный диван стоял в людном месте. Тень колонны удачно скрывала Михаэля, даруя ему хоть какое-то подобие личного пространства. Вдруг взгляд графа зацепился за знакомые одежды. Генрих и Патриция стояли практически в центре залы, окружённые пёстрыми алыми мундирами имперцев и воздушными блестящими нарядами обычных дворян. Видимо, поговорить наедине у них не вышло, однако, судя по их тёплым радостным взглядам, даже в подобной обстановке им удалось прояснить неловкую ситуацию между ними. Михаэль вздохнул, отпуская все проблемы. Сейчас, скоро Генрих вернётся, и они отправятся по домам. Осталось ещё немного… — А этот молодой человек — брат Михаэля? — голос рядом заставил вздрогнуть и напрячься. — Так у него же была сестра… Патриция. — Император вроде что-то говорил… Он из побочной ветви Лигберских. — Ох! Вот когда ты сказала… Теперь я вижу! Очень похож на молодого графа! Ещё и служить пошёл. Явно станет во главе рода. — И не говори! Да и рядом с князем он смотрится лучше, чем этот самодур! Мне кажется, я начинаю понимать выбор господина Генриха. — Думаешь, через пару лет его избранником станет кое-кто другой? — Я в этом уверена! Подобные браки всегда были выгодны тем, что не имеют последствий в виде наследника, а значит, и расторгнуть их легче. Женщины тихонько засмеялись, обмахиваясь веерами. Михаэлю совсем стало дурно. Он смотрел на своих близких совсем другими глазами. Граф понимал, что это бред и его разыгравшаяся фантазия. Он просто слишком устал. Но в этих всех едких разговорах была истина: а чем Михаэль такой прекрасный и замечательный? В нём есть только эта эпатажность и свобода… В конце концов избавься граф от маминого платья, всего этого макияжа, парика, и останется… только блеклая оболочка. Гнусный, эгоистичный, заигравшийся в бога мальчишка, который позорит семью. Он не рыцарь, как сестра, не прекрасный мужчина. Михаэль даже не узнал в князе любовь, о которой думал весь вечер. Генрих ошибся… — Всё в порядке? Тёплая рука суженого вывела его из оцепенения. — Ты, наверное, устал… — Давай уедем, — попросил Михаэль. — Если я ещё хоть на секунду тут останусь, то у меня атрофируются ноги в этих неудобных туфлях. — Что же ты сразу не сказал?! Я тебя донесу до кареты! — Даже не смей, — фыркнул безобидно Михаэль. — Сам дойду. И так много внимания привлёк. На сегодня достаточно. — Как скажешь. В карету молодой граф буквально ввалился. Он громко выдохнул, вытягивая многострадальные конечности. Михаэль уже настроился снять неудобные туфли, которые, казалось, пошили не по размеру, но вдруг напротив сел Генрих, и граф затих, подобрался. Вспомнились неприятные слова и улыбки. Сестра, такая красивая в новом алом рыцарском мундире, и князь. Их лица, взгляды, руки… которые соединились в рукопожатии. Интересно, если бы не Михаэль, Дориал принял бы предложение сестры? Обидная мысль, так неосмотрительно высказанная возле Лигберского, начала горчить во рту графа. — Устал? — князь снова попытался коснуться Михаэля. Тот поднял на него взгляд, полный страха и отчаяния, который никак не смог скрыть. Генрих удивлённо поддался вперёд, сжимая ледяные дрожащие руки: — Чем ты обеспокоен, душа моя? Я что-то?.. — Перестань! — Михаэль резко отстранился, тут же с ужасом понял, что сделал, и скрыл лицо в ладонях, шепча: — Прости… Прости меня… — Михаэль… — Генрих выглядел взволнованным и обеспокоенным. Графу стало ещё хуже. Как он вообще мог усомниться в этом прекрасном человеке? Нет, он не достоин его доброты, просто не достоин. — Я не знаю, что со мной, — наконец сдался Михаэль, продолжая прятать лицо в ладонях. — Ты просто устал, — вздохнул Генрих. — Балы ещё выдержать надо, а ты взвалил на себя ношу в виде этого прекрасного образа. — Не называй это так. — Но он мне правда нравится. — Это не я, — выдохнул резко граф и снова напрягся. — А какой ты? — Не знаю… Я… Если честно, я уже ничего не знаю… Генрих задумчиво разглядывал его. Они ехали в молчании, только шорох мостовой да ржание коней разбавляло неловкую тишину. — Что ж… А ты знаешь, любишь ли ты меня? — …Люблю… Очень люблю. — Это прекрасно, потому что я тебя тоже сильно люблю. С этим определились. — Ты можешь ошибаться… — Почему ты так решил? Тебе кто-то что-то сказал? — Потому что я эгоистичный придурок, который припёрся на бал в честь объявления собственной помолвки в неудобном мамином платье… — Михаэль оторвал руки от лица, уставившись недовольно на Генриха. — …в новых тесных туфлях и с килограммом косметики, от которой, если честно, у меня уже чешется лицо! Генри, вот увидишь, я смою эту штукатурку, ты разглядишь мои синяки под глазами от бессонной ночи планов, как тебе получше насолить, и с криком убежишь от меня к сестре! И я не смогу ничего даже против сказать, потому что ты будешь прав! Я тот самый человек, который назвал тебя чудовищем, Генри! — Закончил? — улыбнулся спокойно князь. — Нет, я… Тебе вообще нормально? — Нормально. — Врёшь. — Миха, я… Я не влюбился с первого взгляда в очаровательную незнакомку на балу. Ты явно что-то попутал. Даже больше скажу, я не влюбился и в яркого улыбчивого парня с алыми губами и в длинной трёхслойной юбке. Ты меня, если честно, тогда напугал. — Что? — Или ты поверил, что скромная княгиня, боявшаяся выходить до этого в свет и проведшая целый день в углу, растаяла в твоей харизме? Нет, Михаэль, это не так. Я тебе немного лукавил. Вместе с восхищением твоим образом, мне было очень страшно, я тогда не понимал, кто я и зачем продолжаю появляться в твоих салонах, но появлялся. Знаешь, когда я по-настоящему понял, что хочу, чтобы ты стал моим мужем? — Когда? — Когда ты страшно заболел и отменил свой салон. Но в тот день я всё равно решил прийти. Решил вернуть книгу и, если честно, хотелось увидеть тебя. Патриция тогда мне помогла… Она провела в твою комнату. Сказала, что ты звал меня. — Какой кошмар. Я совершенно этого не помню… — И ты боишься, что я увижу тебя без макияжа? Михаэль, я наблюдал тебя в полубреду. И видя, как жадно ты глотаешь воду и умоляешь меня забрать твои страдания, шепчешь извинения перед мамой и отцом, я думал лишь о том, что… хочу тебя защитить от всех этих невзгод. Чтобы ты никогда больше не просил прощения за свой взгляд на мир. — Прости, что… — Не извиняйся за это. Я сам захотел остаться подле тебя. Михаэль, послушай… — М? — граф чувствовал, как не может взглянуть на своего жениха. Глаза жгли горячие слёзы, которые застыли пеленой, боясь скатиться по щекам. Руки сильно дрожали. Никто не говорил ему подобных приятных слов, а оттого они казались такими неправильными. — Ты на протяжении трёх лет поддерживаешь людей, даёшь им надежду. Ты видишь в них красоту, но, Михаэль… А в себе ты её видишь? — Я — это другое… — Вовсе нет. Ты даже лучше. По крайней мере, я так считаю. Позволишь мне тебя обнять? Михаэль только молчаливо кивнул и подвинулся, давая Генриху сесть ближе и утянуть его в объятья. Несколько минут они ехали в тишине, а потом послышались тихие всхлипы. Граф прижался к князю и, окутанный мягким цветочным ароматом и заботой, не выдержал и заплакал. Михаэль почувствовал, как рука начала заботливо гладить по волосам. И подумал о том, что он, наверное, ещё не проснулся. Всё это не могло быть реальностью, так не бывает, не с ним. Ещё несколько минут, и в его комнату зайдёт личный камердинер, начав раздвигать шторы и просить проснуться, напомнит о сегодняшнем дне, и Михаэль, выпроводив его, откроет потайной шкаф, где будет висеть мамино платье, такое красивое и совершенно недостойное его и того, что с ним собираются сделать, но… Михаэлю просто хотелось, чтобы мама была рядом, хотя бы так… А потом он встретится на балу со своим суженым, и, конечно, это не будет прекрасный, заботливый и его милый Генри, нет, это будет кто-то другой, кто обязательно ужаснётся его выходке и сразу удалится из зала, гневно вышагивая каблуками по мраморному полу, крича, что в жизни ужасней человека не видел. И Михаэль будет доволен. Он вернётся домой поздно ночью, уставший от светской суеты и презрения, заглянет в комнату к больному отцу и не осмелится посмотреть ему в глаза. Придёт в свою комнату и уснёт, надеясь, что завтра никогда не наступит. Такой должна быть жизнь Михаэля Лигберского — высокомерного, знающего себе цену, представителя золотой молодёжи. Никак иначе. — Михаэль, мы приехали, — заботливый голос Генри вернул его в сказочную реальность, от которой он пытался убежать. — Выспался? — Гмг… — Михаэль не сразу понял, где он и кто перед ним, но острая боль в ногах сразу поставила всё на свои места, он не смог сдержать болезненного стона. — Тебе больно? — забеспокоился Генрих. — Ноги… Кажется, туфли мне не по размеру… Я сейчас… Не успел граф попытаться встать, как его сильнее прижали к себе, подхватили и вынесли из кареты, словно невесту. — Генри?! Ты чего удумал?! — от сна не осталось и следа, как и от горечи. Она отступила на второй план, разливая внутри невообразимый коктейль из чувств: от радости до возмущения. — Тут нет лишних глаз. А тебе сейчас больно. — Да тут полно прислуги! — Уверен, они видели и не такое. Он был прав.

✧✧✧

Молодой князь уверенно вышагивал по промёрзлой земле, крепко держа в руках заспанную девицу графских кровей, которая перепугано жалась к мужчине, будто заяц в руках охотника. Стоит отпустить — даст дёру. Именно так выглядела вся эта сцена со стороны Густава Лигберского — главы рода, который после ночи, проведённой в болезни, решил-таки спуститься встретить своего никудышного сына, которого он отправил на бал в честь его помолвки с князем Генрихом Дориалом. Он помнил, что Михаэль был необычайно покладист в тот вечер, и понадеялся, что это было связано с его состоянием. Ошибался. Поначалу Густав решил, что ему внезапно поплохело и всё это бред от горячки, в котором его почившая жена вернулась призраком, представ перед ним тенью воспоминаний о глубокой осенней ночи, когда, никого не предупредив, графиня предложила сбежать вдвоём в лес, а Густав не смог её переубедить. Тогда Луиза нечаянно подвернула ногу, и он точно так же держал её в руках, чувствуя, что скоро надорвётся, но терпя и шагая ровно. Вцепившаяся мёртвой хваткой, переживающая за него, Луиза, окутывала его нежным сладким ароматом ночных цветов. Юное сердце Густава громко билось от бесконечной любви, и он держал её крепко, зная, что ни за что не отпустит. Потом Густав всё же прислушался, и до его уже не такого острого слуха долетели знакомые выкрики сына, и он выдохнул. Это всего лишь Михаэль, который вырядился в платье своей покойной матери, значит, граф ещё не сошёл с ума и его состояние даже не усугубилось. Замечательные новости! Да и что-то он подобное припомнил, однако ему было так плохо, что выходки сына в тот момент мало волновали. Успокоившись, Густав подозвал дворецкого, отдал ему распоряжения насчёт Михаэля и его гостя и отбыл обратно в свою почивальню, подальше от этого всего. В главном он убедился: Генрих Дориал не сбежал от его взбалмошного и не очень простого сына. А Михаэль пускай и орал что-то, но это не было похоже на предсмертный крик. Значит, всё прекрасно. В остальном они разберутся сами. Желательно в другом крыле особняка, чтобы не беспокоить болеющего родителя. Ещё надобно с утра отправить письмо с благодарностью императору и выразить заинтересованность к его личному приглашению на дружескую беседу за чем-нибудь крепким. Как в старые добрые студенческие времена. А ещё почтить память Луизы… Густав остановился у двери и улыбнулся, вспомнив тёмно-зелёный оттенок её платья, когда он встретил впервые Луизу. Под пальцами снова появился гладкий шёлк и тепло спины, взволнованное дыхание, и чуть подрагивающий стан во время их первого танца. Он вспомнил пылающий взгляд и хитрую улыбку. Тогда она обвела его вокруг пальца, а потом ещё несколько раз и Густав сам не заметил, как она похитила его сердце… — Моя милая Луиза, ты оказалась права. У нас выросли замечательные дети… Но отойти незаметно в почивальню «старому болеющему» родителю не дали. Только стоило ему добраться до кровати, как побеспокоил дворецкий: — Господин, гость отчаянно просит вас спуститься. — Ты ему не передал моих указаний? — нахмурился Густав. Дворецкий обычно не совершал столь грубых ошибок. — Никак нет, господин, но глубокоуважаемый князь Дориал настаивает на вашем присутствии. Я говорил, что вы больны. Но он заявил, что это касается вашего сына и их союза. — Почему же он тогда не поднимется сюда? — Предполагаю, он видел вас в окне… Густаву ничего не оставалось, кроме как, недовольно бурча и чертыхаясь, отправиться вниз встречать гостя. Конечно, глава дома мог категорически отказать, а то и вовсе выгнать молодого князя за столь неприятную выходку. Однако отношения с будущим зятем портить не хотелось. Особенно в самом начале. Чем ближе граф подходил к месту встречи, тем сильнее в нём расцветало нехорошее предчувствие. Во-первых, Михаэль уже не кричал, не спорил, даже не отбивался, во-вторых, в кромешной тишине доносились едва различимые перешёптывания двух заговорщиков. Чем ближе он приближался, тем различимее были слова: — Ты бы меня отпустил, правда, тебе же тяжело. — Нисколько. — Ну-ну, ещё скажи, что я легкий, как пушинка… — Ты лёгкий, как… — Генри! Опустил бы меня хотя бы на стул! — Я всё ещё могу отнести тебя в комнату. — Я уже всё сказал. Я не оставлю тебя наедине с отцом! — Значит, стоим. — Ты невыносим… — Я рад, что тебе лучше. — Да ну тебя! Раздался тихий смех. И Густав решил больше не мешкать и спуститься в парадную, рассчитывая лицезреть того, кто так быстро сумел заслужить расположение сына. По письму, в которое граф не сильно вчитывался, он, конечно, предполагал, что Генрих не из простых князей, но Густав не думал, что упрямый нрав Михаэля так быстро сдастся под напором влюблённого мужчины. Как только господа услышали его шаги, то сразу притихли, напоминая трусливых лесных зайцев на весенней охоте. Густав, конечно, набросил на себя флёр таинственности, важности и болезненной усталости и не спеша предстал перед ними. Они выглядели как герои пьесы — изящные, в красивых одеждах, будто сбежавшие с полотна гения. Генрих напоминал полубога, особенно когда хмурился и грозно разглядывал хозяина поместья. Михаэль же… стал прекрасной, слегка напуганной нимфой. Густав должен был признать — платье Луизы ему очень шло. Слишком сильно он напоминал в нём её… Слишком трепетно глава поместья относился к памяти о покойной супруге. Он бы не смог произнести и слова против Михаэля именно сейчас. Главное, не стоило на это намекать… — Чем обязан в столь поздний час? — устало прокряхтел Густав и театрально закашлялся. Болезнь покинула его тело три часа назад. — Отец, мы видели тебя в окне и как быстро ты убегал, — выдохнула прекрасная нимфа голосом его сына. — Мы посчитали, что вы в состоянии выслушать нас здесь, с учётом того, что ваш сын не может сейчас ходить, — хмуро прервал начинающийся привычный семейный спор Генрих. — Что произошло? — удивился Густав, только сейчас поняв, что Михаэль в руках суженого, это не его эксцентричный каприз. — Туфли оказались слишком малы, но это мы обсудим потом. Сейчас я бы хотел попросить вас отдать моё послание тому, кому оно действительно предназначалось. Хозяин дома замер, понимая, что, кажется, его раскрыли, а следовательно, разыгрывать непонимание не получится. Он подозвал дворецкого и попросил принести письмо. — Я всего лишь хотел как лучше, — ответил он под недовольными взглядами. — Ты же, Михаэль, не смотрел ни на кого, кроме этой своей ненаглядной! Даже имя мне её не говорил! А потом она и вовсе исчезла! Что мне прикажешь делать? Ты тут страдаешь целыми днями, а мой век не вечен. Я слишком переживал о тебе… — Но это не повод читать чужое, простите за мою прямоту, — почти рыкнул князь, прижимая поближе Михаэля. И когда они успели так спеться? — Пожалуйста, граф, больше не лезьте в наши личные переписки. — Отец… Ты сделал всё только хуже. — Что-то я совершенно не вижу подтверждения твоим словам, сынок, — фыркнул довольно родитель, передавая им письмо. — Из-за вас мы угодили в некоторые недопонимание, господин Лигберский. Хорошо, что мы всё прояснили. Однако ваш план мог увенчаться провалом. — Но он не увенчался, а значит, всё хорошо, что хорошо кончается. — О, не переживайте, с вас мы ещё спросим, — хмыкнул Генрих. — Я считаю, что идеи вашего сына весьма амбициозны. Мне хотелось бы, чтобы салон Михаэль мог открывать тогда, когда ему заблагорассудится, независимо от того, где вы находитесь и чем занимаетесь. Молодой граф затих в его руках, уставившись на суженого с восхищением. — Как это понимать? — нахмурился глава дома. — Я не позволю этому притону проходить, когда… — Ну вы же не хотите портить со мной отношения, господин Лигберский. Да и на Михаэля, я так понимаю, у вас всё же есть какие-никакие планы в качестве преемника дома. А что же произойдёт, если я его увезу? Густав замер. — Куда вы его увезёте? — Есть у меня небольшая вилла у моря, завещанная мне покойным отцом, царство ему небесное, там и люди поприятнее, и салон можно будет открывать, когда заблагорассудится. Далековато, правда, видеться с сыном вы, конечно, не сможете, отнюдь. Да и письма идут с месяц… — Вы так уверены, что заставите Михаэля переехать. Он же… — Я поеду, — ясно и твёрдо произнёс сын, который ещё вчера упрямился браку. — Если ты продолжишь в том же духе, отец, я уеду. Густав потерял дар речи. Разве Михаэлю не нужно его одобрение? Разве он не мечтал стать главой дома? Он больше ждал чего-то подобного от Патриции, нежели от нежного, пускай и весьма эксцентричного, мальчика, которым был его сын. Сейчас же, в руках суженого, в платье покойной матери, с килограммами макияжа на лице, которые скрыли все его черты, Михаэль отчего-то выглядел мужественней, чем за всё то время, что отец наблюдал за ним. Густав вдруг осознал, как тот вырос. Надеялся, что воспитает будущий супруг, раз он не смог, а оно вон как вышло… — Ладно, бог с вами, открывайте ваш салон, когда хотите. Но если господа и дамы будут мне мешать… — Мы уж сами разберёмся, отец, спасибо, — устало поблагодарил Михаэль. — А теперь можно больному родителю отойти в почивальню? Надеюсь, у вас больше нет ко мне никаких неотложных дел. — Неотложных нет, — спокойно проговорил Генрих. — Спасибо, что уделили нам время. — Отдыхайте, — махнул рукой Густав на прощание. Князь тут же отдал приказ прислуге подготовить купальню в комнате младшего господина Либерского, принести аптечку, подать туда же поздний ужин и оставить их наедине. От подобного тона Михаэль окончательно притих, с восхищением разглядывая своего суженого. Дворецкий на это лишь вздохнул, сказав, что всё сделает, и удалился. Наедине в комнате они остались спустя пятнадцать минут. Всё уже было заготовлено к прибытию сына с бала, а потому не заняло много времени. Михаэль лишь смущённо прятал взгляд и старался не издавать звуков боли, которую испытывал, просто касаясь ногами пола. Он сидел на кровати, на которую его доставил Генрих, что теперь мрачным и строгим взглядом провожал удаляющихся слуг. — Ну с чего ты решил, что тебе стоит беспокоиться, ещё отца позвал и держал меня всё это время… Я бы мог сам… — О! Я прекрасно знаю, почему мне стоит беспокоиться, — фыркнул Генри, опускаясь на одно колено прямо к ногам Михаэля. Граф всё ещё не мог заставить себя посмотреть на него. И от этого действия стал ещё краснее. — Ты хотя бы немного ослабил корсет? — Мне казалось, для подобного ещё рано… — Не ёрничай, — фыркнул Генрих. — Ты прекрасно знаешь почему я спрашиваю. — Нет, на самом деле, я не понимаю. Князь вздохнул. А потом поднял внимательный взгляд и поинтересовался: — Радость моя, свет очей моих, судьба, дарованная мне небесами… — Генри, я понял. — Ответь мне на один простой вопрос: как часто ты носишь женский туалет, а не отдельные его элементы? — По мнению знати — каждый день. — А если отринуть их ничем не подкреплённое, но совершенно точное мнение? — …Это… впервые. — А сколько платьев носил я, как ты думаешь? — Не знаю. — Я тоже, потому что их было слишком много в моей жизни. Так вот. Я сразу могу сказать, что услада для моих глаз и всего светского общества будет стоить тебе боли, синяков и, если обойдётся, всего лишь парой мозолей на ногах. Кто тебе помогал собираться? — Корсет затягивала служанка, остальное — я сам. — Ясно, она явно тебе хотела насолить. Развязывай шнуровку. Михаэля несколько раз просить не пришлось, потому что спина болела невыносимо. Держать её прямо уже не было никаких сил. Он аккуратно потянул за нити спереди и с наслаждением выдохнул, когда корсет перестал его сдавливать и смог хотя бы чуть-чуть расслабиться. Он откинулся на кровать. — Ну, доставили тебе немного удовольствия, сейчас будет больно, — с этими словами Генрих аккуратно коснулся ног Михаэля и снял первую туфлю. Послышался болезненный стон. Граф весь сжался. А потом пришлось терпеть новый виток страданий и блаженной прохлады от тряпицы, которой бережно обтирал кожу Генри. То же самое произошло и со второй ногой. — Ты туфли у кого заказывал? — Я… Попросил у слуг… — Ну чего же ты… — Мне было всё равно. — Ясно. Удивительно, как ты смог в них влезть… Ну, могу сказать, что всё обошлось, правда, конечно, ноги ты стёр до крови… — М-м-м-м, — неясно ответил Михаэль, закрывая глаза. Ему даже не хотелось представлять, как сейчас выглядели его многострадальные конечности. — Пойдём в ванну. Уж надеюсь там они яда не подсыпали. — Генри. — М? — Ты меня правда любишь? — Больше всего на свете. — Правда? Ты от меня не отвернёшься, если увидишь… Если… — Мих, пожалуйста, сядь. Михаэлю стоило огромного труда вернуть себе прежнее положение. Генри ему помог и тут. Он сел рядом и посмотрел ему в глаза, спросив лишь единожды: — Ты… переживал отказ, после того как тебя видели без макияжа и наряда? Михаэль напрягся, сжав до белых костяшек руки, поджав губы и надолго замолчав, будто выбирая, что сказать. — Я… Я вечно всех не устраиваю, Генри. Всех. Мне иногда кажется, что настоящего меня просто не существует… Людям нужен либо прохвост, разгильдяй и непокорный Михаэль, которого можно обвинить во всех бедах, либо… свободолюбивый, эпатажный и красивый Михаэль. Конечно, я люблю быть таким Михаэлем, но… Но я… — Но ты глубже, — в очередной раз за вечер Генри коснулся его трясущихся холодных рук. — Я так не думаю. Я просто… Я обычный. И эта обычность будто… никому не нужна. — Мне нужна. — Ты уверен? Ты уверен, что знаешь меня обычного? Без… Без вот этого… — Если не знаю, то познакомлюсь. Я хочу этого. — Генри… — Давай начнём прямо сейчас. Помочь тебе стереть макияж? — Ты точно?.. — Точно. Михаэль неуверенно кивнул и попросил принести всё, что лежало на комоде. Туда слуги уже поставили все нужные средства и небольшую бадью с водой и тряпицей. Генрих принёс всё к кровати, пододвинув столик, и, осторожно сев напротив, попросил Михаэля повернуться к нему. Тот неуверенно выполнил просьбу и закрыл в страхе глаза. — Я могу снять с тебя парик? Миха всё так же молчаливо кивнул и будто забыл, как дышать. Генри аккуратно запустил пальцы под искусственные локоны, поддел сетку, которая сдерживала настоящие волосы Михаэля, и бережно всё снял. На свет появились короткие, чуть тускловатые в отличие от парика, сбившиеся пряди. В них не было того сказочного блеска, и они не вились так же красиво, как на той чарующей незнакомке, которой Генрих сделал предложение этой ночью. Однако эти волосы вернули князя в прошлое, отзываясь в груди тёплым чувством. Не выдержав, Генрих запустил пальцы в локоны и наклонился, целуя их. — Ты чего? — вздрогнул Михаэль. — Не нравится? — Нет, но… Тебе не противно? — Замечательней волос я ещё не целовал. — А они ведь ещё и грязные. — Когда ты их помоешь, я, видимо, умру. Михаэль засмеялся, и Генри выдохнул внутри. — Продолжим? — Ты точно уверен? — Нет, я сотру с тебя килограмм пудры, увижу страшного монстра и сбегу от тебя в страхе. Тем более уже поздно. Предложение я сделал. — Ну просто… — Мих, если ты без макияжа столетний старик, я всё равно буду тебя любить. — Интересные у тебя вкусы. — Ты ещё многого обо мне не знаешь, а теперь закрой глаза и дай мне тебе облегчить жизнь, в конце-то концов! Михаэль выдохнул и расслабился, закрывая глаза. Генрих смывал всё медленно, бережно и тщательно, с особым профессионализмом знающего, что делать человека. Когда глаза молодому графу всё-таки пришлось открыть, он не увидел ожидаемого презрения или разочарования. Генрих был очень сосредоточен, а ещё… влюблён. Граф замер, не до конца веря в этот заботливый, горящий любовью взгляд. Он не мог осознать, что подобный человек и правда существует, что он кому-то настолько сильно может быть дорог, кроме сестры и отца. Михаэль так поразился, что не заметил, когда Генрих закончил. Из оцепенения его вывела мягкая улыбка и тихий голос князя: — Ну, здравствуй. — Здравствуй… Ты… Ты не разочаровался?.. Генрих покачал головой. — Я вижу перед собой просто милого парня, который зачем-то влез в платье своей покойной матушки, но если ему так нравится, то я не против, пусть сидит, тем более ему всё равно очень идёт. — Не льсти мне, — фыркнул Михаэль. — Это правда. — Мне говорили по-другому… — Пусть эти люди выскажут это мне в лицо и выживут на дуэли со мной, тогда посмотрим. — Не надо, я сам их вызову на дуэль. — Нет, боюсь, что увидь это я, то остановлю её и вызовусь вместо тебя. — Я не позволю. — И что мы будем делать? Как отстаивать твою честь, если мы не можем решить, кто будет сражаться? — Придётся решать это дуэлью между нами. Генрих рассмеялся: — Но это же глупо! Что скажут наши обидчики, когда увидят, что мы стреляемся? — Скажут, что мы влюблённые идиоты, наверное. — И будут правы… К слову, теперь мне ничего не мешает. — Ты о чём? — не понял Михаэль. — Я не испорчу тебе макияж, — улыбнулся Генри. — А… О… Боже, — Михаэль отвернулся. — Хватит быть таким довольным. — Я могу?.. — Ты знаешь ответ. — Тогда… Михаэль почувствовал горячую руку у себя на плече, будто Генрих знал, что прикоснись он к талии, доставит только боль. Второе касание он почувствовал на своих волосах. Чуткие пальцы заботливо перебрали короткие локоны, будто трогали самое величайшее сокровище на свете. Граф повернулся и заворожённо выдохнул. На него не могут так смотреть. Это просто невозможно. Это точно всё сон. Это… Все его мысли, сбившиеся в стаю галдящих без перебоя сорок, разом затихли, когда он почувствовал мягкость чужих губ. Михаэля сразу же поглотил цветочный аромат, которым, казалось, он не мог насытиться. Вздохнув поглубже, он вдруг понял, что это за цветок. Лаванда. Пахло очень насыщенным оттенком лаванды, дарующим покой и ощущение безопасности. Как в детстве, когда отец прикладывал веточку к подушке, чтобы спалось лучше. Нежность, которой одарил его Генрих, заставила Михаэля дрожать. Ему казалось, что он расплавится изнутри от счастья. Чувствуя чуть обветренные губы, которые бережно целовали его рот, глаза, щёки, лоб и, казалось, каждый миллиметр, которые шептали между поцелуями тихие признания в его красоте и прекрасности, заставили Михаэля засиять от радости, а после… Князь попробовал на вкус его слёзы. — Ты… — отстранился он. — Прости-прости, я просто… Спасибо! Спасибо тебе, — Михаэль начал быстро вытирать щёки, стараясь отвернуться, спрятать, не показывать своей слабости. — Нет, всё в порядке, иди сюда, — заботливо прошептал Генрих. — Но… — Сколько мне раз повторить, что ты мне нравишься любым? Неужели ты ещё не понял, Михаэль? Ты забыл? Я люблю тебя. Граф думал, что он не способен умереть о сердечного приступа, но как же он ошибался. — Мне неважно, как ты выглядишь, какая на тебе одежда, что ты говоришь и как ты себя ведёшь. Мне абсолютно это не важно. Я люблю тебя любым. Полностью. И… если я спешу, скажи мне. — Ты бы знал, сколько я усилий прикладываю, чтобы не разреветься от счастья, Генри. Я ведь… Он не успел договорить, так как князь снова одарил его пылкой нежностью. На этот раз чувственней и сильнее. Генри припал к его губам, бережно поддерживая графа со спины. Михаэлю показалось, что он взлетел от полноты чувств. Чтобы не упасть, молодой граф вцепился в спину князя, прижимаясь сильнее, отвечая робко, но приоткрывая податливо губы, которые счастливо расплывались в улыбке. Они оба были неловкими. То и дело сталкивались зубами, слишком сильно от накатившей на них страсти прикусывали губы, будто подростки, впервые ощутившие вкус любви. Наконец Михаэль отстранился, ощущая, что если они продолжат, то перейдут черту. Он был не против, но тело напоминало о том, как сильно оно устало за этот вечер. — Устал? — понимающе улыбнулся Генри, мягко поглаживая его плечо. — Мне, наверное, пора идти. Иначе твой отец меня казнит. — Ты слишком ему нравишься, — отмахнулся Михаэль, попытавшись подавить зевок. — Я правда должен удалиться, и так превысил все нормы приличия. Письмо у тебя на комоде. Я могу завтра тебе написать? — Если мой отец опять не сунет свой любопытный нос, то, конечно, можешь, — хмыкнул молодой граф и попытался встать. Он поднялся и едва не упал. От сегодняшних событий и пережитых эмоций закружилась голова, тело всё ещё подрагивало, а ноги, пускай не так сильно болели, но отказывались держать своего владельца. Его в очередной раз подстраховал Генрих. — Давай помогу. — Спасибо, доведи меня до купальни, а дальше я сам, и… Можешь помочь развязать корсет? — Конечно. Когда Генрих аккуратно развязывал, ослабляя крепко стянутые, назло Михаэлю, нити, ни о каких интимных вещах, так часто описываемых в бульварных романах, граф не думал. Он испытывал только невероятное облегчение и блаженство оттого, что его спина наконец оказалась на свободе и скоро он погрузится в горячую воду, которая смоет с него весь сегодняшний по-настоящему тяжёлый день. Блаженство. — Вот и всё, теперь точно удаляюсь. Только будь аккуратней. Если что, зови прислугу. До свидания, Михаэль. — Конечно. До свидания, Генрих. И… Спасибо, за всё. Они одарили друг друга нежными взглядами и расстались. Когда Михаэль погружался в уже порядком остывшую, но всё ещё тёплую воду, он вспомнил о письме. Любопытство вспыхнуло в нём искрой. И он вернулся за ним, действительно обнаружив конверт на столике рядом с косметикой и мутной водой, которую не успели убрать слуги. Воспоминания произошедшего заставили Михаэля покраснеть, взять быстро письмо и вернуться в ванную комнату, пока никто его не заметил. Молодой граф всё не мог поверить, что это действительно случилось с ним. Забравшись в купель, он выдохнул, закрывая глаза. Приятный полумрак успокаивал мысли, а душистая вода с примесью трав и соли расслабляла тело. Боль притуплялась, мышцы приятно ныли после тяжелого дня, а на губах всё ещё чувствовались остатки страсти. Михаэля начало клонить в сон. Поймав себя на том, что засыпает, граф окунулся в воду с головой. Вынырнув и проморгавшись, он подтянул к себе свечу и письма. — Вначале прочту, а потом отправлюсь спать. Только взглянув на текст, Михаэль хмыкнул. Генри не следовало переживать о том, узнает ли он отправителя, ведь этот подчерк был ему до боли знаком. Каждый крючок, каждая завитушка отзывались в нём маленькой одой любви. Если бы только ему одним глазком удалось бы взглянуть на это письмо, недопонимания бы не произошло… Но всё это в прошлом. Полюбовавшись красивым и аккуратным почерком теперь уже его жениха, Михаэль принялся читать. Мой милый Миха, свет очей моих. Я думаю о тебе каждый день. Я знаю, что поступил неправильно по отношению к тебе, это всё моя трусость. Мне не следовало уезжать, не поговорив, прости. Начал я довольно сумбурно, возможно, поверг тебя этими строками в шок, и ты не понимаешь, что за странный господин тебе пишет, каясь в своей глупости. Но ты знал меня под другим именем, под тем именем мои чувства к тебе расцвели и пустили корни прямо в моём пугливом сердце. Тому человеку ты одалживал великие труды философов из своей библиотеки и называл его нежно «Кас». Возможно, ты не испытываешь того же, но мы виделись с месяц назад, и мне показалось, что я могу рассчитывать на взаимность. Хотя с каждым днём меня поглощают мысли, что я ошибся. Я должен извиниться, что так и не назвал тебе свой род, хотя, возможно, ты уже догадался. С месяц назад я отрёкся от семьи Каруон и был принят в семью Дориал, моей тёти. Она живёт далеко на юге, и некоторое время мне придётся пробыть здесь, чтобы моя душа и тело обрели гармонию друг с другом, но вскоре я вернусь. Вернусь за тобой, Михаэль. И если же ты ответишь мне согласием, я бы хотел тебя забрать из северных земель. Но если же тебе дорог дом, то я готов остаться. Я приму любой твой выбор, только, пожалуйста, ответь мне. С любовью, навеки твой, Генрих. Пара капель упала на страницу, и Михаэль осознал, что не сдержал слёз. Он думал о том, как Генрих, будучи дочерью семьи Каруон, тайком сбегал в его салон. Сколько раз он терпел унижения и наказания за неповиновение? Что он действительно пережил, добившись изгнания? Неудивительно, что Генрих ничего не рассказывал. Жить в страхе каждый день, просыпаться, думая о том, что семья догадается, узнает и запрёт там, откуда сбежать не получится… — Я больше не исчезну из твоей жизни, Генри. Никогда. Я не позволю этому случиться, — тихо шептал в темноте маленький граф — почти все свечи догорели и потухли. Из небольшого приоткрытого окна купальни веяло морозной свежестью. Начал падать большими хлопьями первый снег. А внутри Михаэля Лигберского разрасталось огромное и неподъёмное счастье. Счастье за человека, который вернулся к нему.