осколки и ракушки

***

                    

• Monologue — TAEIL

• Let Me Down Slowly — Alec Benjamin

• Boulevard of Broken Dreams — Green Day

• SAD! — XXXTENTACION

                           Воздух в гостиной был густым и тяжёлым, будто перед грозой, которая так и не разряжалась. В нём висели невысказанные слова, упрёки, обиды, которые копились неделями, превращая их некогда уютное гнёздышко в поле битвы.       — Я просто не понимаю! — голос Феликса дрожал, срываясь на высокой ноте. Он стоял у окна, сжимая в руках синюю фарфоровую кружку — подарок Чанбина на их первую годовщину. — Почему ты даже не пытаешься бороться? Почему ты уже смирился с этим, как с неизбежностью?       Со Чанбин, могучий и обычно незыблемый, как скала, сейчас выглядел сломанным. Он сидел на краю дивана, его плечи были напряжены, а взгляд уставше упирался в пол.       — Что я могу сделать, Феликс? — его голос был низким, глухим, лишённым привычной энергии. — Прикажи самолётам не летать? Заморозю время? Это реалии. Контракт. Работа. Её нельзя просто так отменить.       — Можно! — Феликс резко повернулся, и в его глазах стояли слёзы. — Можно сказать «нет»! Можно найти миллион причин! Но ты не хочешь. Ты уже мысленно там, в Сеуле, а я здесь, в Сиднее, просто стал твоим приятным воспоминанием?       Это было как удар ниже пояса. Чанбин поднял на него глаза, и в них впервые за вечер мелькнула искра не боли, а гнева.       — Не смей так говорить. Ты знаешь, что это не так.       — А что я должен думать? — Феликс истерично рассмеялся, смахнув предательскую слезу. — Ты уезжаешь на неопределённый срок. Ты говоришь «мы как-нибудь справимся», но ты даже не смотришь мне в глаза, когда говоришь это! Ты уже простился со мной. Внутри.       Чанбин встал. Его рост всегда действовал на Феликса умиротворяюще, но сейчас он вызывал лишь страх.       — Ты хочешь, чтобы я рыдал? Чтобы рвал на себе волосы? Чтобы умолял тебя поехать со мной, зная, что у тебя здесь семья, контракт, вся жизнь? Это и есть любовь по-твоему? — он сделал шаг вперёд. — Эгоистичная и слепая?       — Да! — выкрикнул Феликс. — Да, я хочу, чтобы ты боролся за нас! Как боролся раньше! Я хочу видеть, что тебе так же больно, как и мне! А ты… ты просто принимаешь это. Как данность. Как будто то, что было между нами, можно так просто отложить в долгий ящик!       Они стояли друг напротив друга, грудь вздымалась, глаза блестели от невыплаканных слёз и ярости. Боль превращалась в нечто уродливое и острое, ища выход.       — Ты не представляешь, как мне больно, — прошипел Чанбин, и его голос сорвался. — Ты не представляешь, что я чувствую каждую ночь, думая об этом. Но я должен быть сильным. Для нас обоих.       — Я не нуждаюсь в твоей силе! — взорвался Феликс. — Мне нужна твоя боль! Мне нужен ты! Настоящий, а не этот… этот робот, которым ты стал!       В ярости и отчаянии Феликс отшвырнул кружку, которую всё ещё сжимал в руках. Она пролетела мимо Чанбина и угодила прямо в большое зеркало в прихожей, в котором они так часто ловили свои счастливые отражения.       Раздался оглушительный треск. Зеркало рассыпалось на тысячи осколков, каждый из которых отражал искажённые кусочки их лиц, их сломанной любви.       Звон стекла словно окатил их ледяной водой. Гнев моментально ушёл, сменившись шоком и леденящим душу осознанием метафоры. Они только что разбили то, что уже нельзя будет собрать.       Чанбин задышал прерывисто. Он посмотрел на осколки, на свое раздробленное отражение, а потом на Феликса. И в его глазах было уже не смирение, не гнев, а отчаянная, животная боль. Та самая, которую так жаждал увидеть Феликс.       — Вот, — тихо сказал Чанбин. — Видишь? Я разбит. Достаточно тебе?       Феликс не успел ответить. Чанбин закрыл расстояние между ними за два шага. Его руки вцепились в плечи Феликса, не для того чтобы причинить боль, а чтобы удержать, приковать к месту. Его взгляд пылал.       — Ты хотел увидеть мою боль? — его голос был низким, хриплым, полным неконтролируемой эмоции. — Хорошо. Смотри.       Его поцелуй не был нежным. Это было нападение. Столкновение. Это был поцелуй-укус, поцелуй-наказание и поцелуй-мольба одновременно. В нём была вся ярость, вся бессильная злость и вся неизмеримая тоска, которые копились все эти недели. Феликс попытался сопротивляться, издав приглушенный звук, но его тело предало его, мгновенно откликнувшись на эту грубую ласку. Он ответил на поцелуй с той же яростью, впиваясь пальцами в спину Чанбина, царапая ткань его футболки.       Это была не любовь. Это было прощание. Яростное, отчаянное, болезненное.       Чанбин, не разрывая поцелуя, повёл Феликса, почти понёс его к спальне. Они рухнули на кровать, и тут же их руки принялись срывать друг с друга одежду. Это не было сладостным раздеванием. Это был срыв. Ткань рвалась, пуговицы отлетали. Им было нужно чувствовать кожу, тепло, жизнь друг друга прямо сейчас, сию секунду, потому что следующей могло и не быть.       Чанбин был груб, почти жесток в своей ласке. Его губы и зубы оставляли синяки и красные метки на шее Феликса, его плечах, груди. Каждое прикосновение словно говорило: «Запомни меня. Запомни эту боль. Запомни, что я был здесь». И Феликс принимал всё, с тихими всхлипами, со стонами, в которых смешалась боль и невероятное, извращённое наслаждение. Ему тоже нужно было это — чувствовать, что они ещё живы, что они ещё здесь, вместе, даже если это агония.       Когда Чанбин вошёл в него, это было без должной подготовки, и Феликс вскрикнул от резкой боли. Чанбин замер, его лицо исказилось от муки.       — Прости, — выдохнул он, и его голос снова стал похож на него самого. — Прости, Ли Ёнбок…       Услышав своё настоящее имя, данное при рождении, произнесённое с такой болью и нежностью, Феликс расплакался. Он обвил руками шею Чанбина, притянул его к себе.       — Не останавливайся. Пожалуйста. Просто… не останавливайся.       И Чанбин продолжил. Но теперь его движения изменились. Они были всё ещё отчаянными, глубокими, но в них появилась неподдельная, всепоглощающая нежность. Каждый толчок был словно попыткой приблизить конец, которого он так боялся, и в то же время — остановить время. Он целовал слёзы на щеках Феликса, шептал ему на ухо обрывки фраз на ломаном соединении корейского и английского: «Я люблю тебя, я буду скучать, прости, мой мальчик, мой Феликс».       Феликс обнимал его изо всех сил, ногами вцепившись в его спину, как будто боялся, что его заберут прямо сейчас. Он отвечал на каждый его толчок, встречал каждое движение, желая раствориться в нём, стать частью него, чтобы нельзя было их разделить.       Их кульминация наступила почти одновременно, тихо и трагично. Не с криком, а с содрогающим рыданием, вырвавшимся из груди Феликса, и с глухим, подавленным стоном Чанбина. Он рухнул на него, зарылся лицом в его шею, и его могучие плечи задрожали.       Они лежали так долго, сплетённые, покрытые потом, слезами и метками их отчаянной любви. Сердцебиение постепенно успокаивалось, и в комнату вернулась тишина, теперь ещё более невыносимая.       Чанбин осторожно вышел и откатился на бок. Они не смотрели друг на друга, просто лежали, глядя в потолок, слушая, как дышит другой.       Первым поднялся Феликс. Молча, как лунатик, он собрал свои разбросанные вещи и направился в душ. Когда он вернулся, уже одетый, Чанбин всё так же лежал, уставившись в одну точку.       Феликс остановился в дверях. Его взгляд упал на комод, где лежала небольшая шкатулка. Он подошёл, открыл её и достал оттуда маленький кулон на серебряной цепочке — изящную ракушку, перламутр которой переливался всеми цветами радуги. Он купил его в день их первого свидания у старого рыбака на пляже.       Он положил кулон на комод, рядом с кошельком Чанбина. Словно не мог произнести это вслух. Словно это был единственный способ сказать «возьми меня с собой».       Не говоря ни слова, он вышел из спальной. Чанбин услышал, как щёлкнула входная дверь.       Он лёг ещё на час, пока солнце не начало садиться, окрашивая комнату в оранжевые, прощальные тона. Потом медленно поднялся. Его взгляд упал на комод. На маленькую ракушку, которая лежала там, словно самое хрупкое и самое ценное сокровище.       Он взял её в руки. Она была тёплой. Он сжал её в кулаке так сильно, что края впились в ладонь, причиняя острую, точечную боль. Но это была ничто по сравнению с той пустотой, что разрывала его изнутри.       Он не мог её взять. Взять её — значит признать, что это конец. Что это сувенир на память.       Вместо этого он подошёл к разбитому зеркалу в прихожей. Осторожно, стараясь не порезаться, он раздвинул осколки и нашёл тот, в котором, как ему показалось, ещё отражались его глаза. Он положил кулон-ракушку прямо на этот осколок.       Он не взял её с собой. Он оставил её там — в осколках их общего прошлого, их разбитых отражений. Как обещание. Как зарок. Как самую болезненную и самую красивую часть себя, которую он никогда не сможет забрать.                     

***