Перевал Дятлова

Лес стоит в неестественном оцепенении, будто притаившийся зверь перед прыжком. Воздух густой и тяжёлый, пропитанный запахом хвои и промёрзшей земли. Солнце, низкое и бледное, как выцветшая монета, цепляется за острые вершины елей, бросая на снег длинные, искажённые тени. Они растягиваются, чернея на рыхлом насте, будто пальцы чего-то огромного, медленно ползущего по склону. Сосны стоят неподвижно, их тёмно-зелёные лапы, отяжелевшие от снега, не шевелятся. Только редкие снежинки, сорвавшиеся с веток, кружат в воздухе, сверкая в косых лучах. Внизу, у подножия деревьев, снег лежит неровными волнами, словно застывшее море после шторма. Дима вдруг замолкает, его дыхание превращается в белое облачко, повисшее в воздухе. Он медленно поднимает голову, и его пальцы непроизвольно сжимают камеру. — Пацаны, я не хочу ничего сказать. Вот туда посмотрите, блять... Он указывает на север, где горизонт начинает терять чёткость. Там, за грядой тёмных елей, небо меняет цвет — с холодного голубого на грязно-молочный, как вода в ведре после мытья кистей. Первый порыв ветра, лёгкий, но несущий в себе ледяное обещание, шевелит ветви. Сосна над ними глухо скрипит, будто предупреждая. — А мы вернёмся вообще домой? — Эмиль нервно облизывает губы, его голос непроизвольно дрогает, когда он смотрит на надвигающуюся бурю. Ветер усиливается, пробежав по верхушкам деревьев, заставив их качнуться. Где-то в глубине леса с сухим треском падает старая ветка, и эхо разносится по склону, как выстрел. — Это очень плохо, пацаны. Если это метель, нам пиздец, я вам сразу говорю, — выражение лица Димы стало более резкий, глаза слегка сузились, когда он обернулся на свою команду. Воздух становится резко холоднее. На севере небо теперь явно темнеет, как будто кто-то разлил чернила по воде. Тучи, ещё далёкие, но уже заметные, клубятся на горизонте, их края были рваными, словно когтистыми. — Ну просто надо оперативнее идти, реально. Сейчас вот без шуток, у нас очень мало времени, парни. Последние лучи солнца пробиваются сквозь ветви, окрашивая снег в розовато-золотистый оттенок. Но на севере уже поднимается стена тумана, медленно, но неотвратимо ползущая в их сторону. И тогда старая сосна у тропы скрипит особенно громко — звук, похожий на предостерегающий смех. Лес вокруг них сгущается в предвечерних сумерках, будто натягивая серую вуаль поверх деревьев. Воздух, еще минуту назад неподвижный, теперь колыхается порывами ледяного ветра, который пробирается под куртки и заставляет вздрагивать. Снег под ногами, рыхлый и глубокий, хрустит с каждым шагом, как будто земля шепчет предостережения. Эмиль идёт рядом с Димой, его пальцы то сжимались, то разжимались, словно пытаясь поймать невидимые нити смелости. Он украдкой смотрит на профиль Димы — резкий, напряженный, с тенью тревоги в уголках глаз. — Дима... Мне нужно тебе кое-что сказать, — слегка неуверенно начинает Эмиль, голос его дрогает, но он старается говорить ровно. Дима не замедлил шаг, его взгляд прикован к тропе, которая все больше терялась в наступающих сумерках. — Сейчас не время, Эмиль. Видишь, что творится? — отрывисто, даже не глядя на парня. Он машет рукой в сторону горизонта, где тучи уже сливаются в сплошную серую массу. Ветер усиливается, завывая в вершинах сосен, предупреждая об опасности. Эмиль на мгновение колебается, его губы дрогают. — Это важно. Я... я давно хотел... — тише, но настойчивее. Дима резко останавливается, разворачивается к нему. Его глаза, обычно такие уверенные, теперь сверкают тревогой. — Нет, Эмиль. Сейчас — только вперед. Ты слышишь этот ветер? Видишь эти тучи? У нас нет времени на разговоры, — перебивая, голос жёсткий как металл. Он хватает Эмиля за плечо, пальцы впиваются в ткань куртки. — Когда вернемся в лагерь, когда будем в безопасности — тогда поговорим. О чем угодно. Обещаю, — мягче, но всё так же настойчиво. Эмиль опускает глаза. Его сердце бешено колотится, но не только от страха перед бурей. Он кивает, не в силах вымолвить ни слова. — Держись рядом. И не отставай, — отпуская его плечо, но не отводя взгляда. Они снова двинулись вперед, но теперь между ними висело нечто невысказанное, тяжелое, как предчувствие. Дима идёт впереди, его силуэт выделяется на фоне темнеющего леса. Эмиль смотрит ему в спину, и в его глазах смешиваются страх, тоска и что-то еще — то, что он так и не успеет сказать. А лес вокруг них затих на мгновение, будто затаив дыхание, прежде чем обрушить на них всю свою ярость. Буря обрушивается на них внезапно, яростно, без предупреждения. Один момент — мир еще существовал, был осязаемым и понятным, с тропой под ногами и деревьями по сторонам. Следующий - и вселенная сжимается до размеров слепящего белого кошмара, где не осталось ничего, кроме неистового кружения миллиардов ледяных игл, рвущихся со всех сторон одновременно. Снег не падает сверху - он атакует со всех направлений, слепя глаза, забиваясь в нос и рот, проникая под одежду. Каждая снежинка жалит как крошечное лезвие, оставляя невидимые порезы на обветривающейся коже. Дима инстинктивно прикрывает лицо рукой, но это не помогает - ледяные кристаллы проникают между пальцами, впиваются в веки, набиваются в ноздри, превращая каждый вдох в мучение. Ветер воет как раненый зверь, его голос переходит от низкого гудения к пронзительному визгу, разрывающему барабанные перепонки. Звук бьётся о скалы, отражается от деревьев, создавая жуткую какофонию, в которой уже невозможно было различить направление. Сосны, еще недавно стоявшие неподвижными стражами, теперь метаются в безумии, их ветви хлестают воздух с такой силой, что снежные шапки срываются целыми пластами, обрушиваясь вниз с глухими ударами. Воздух стал густым, как молочный суп, видимость сократилась до длины вытянутой руки. Каждый шаг даётся с неимоверным усилием - ноги проваливаются в рыхлый снег по колено, а порывы ветра били в грудь, пытаясь опрокинуть назад. Дыхание превращается в серию коротких, хриплых вздохов - ледяной воздух обжигает легкие, оставляя вкус металла на языке. Ресницы покрываются коркой инея, слипаясь при каждом моргании. Губы потрескались, и когда Дима пытается их облизать, язык прилипает к обветренной коже. Пальцы в перчатках потеряли чувствительность, стали чужими, деревянными, едва способными удержать ремень рюкзака. В этом белом аду исчезли привычные ориентиры - не стало ни верха, ни низа, только бесконечное кружение снежных вихрей. Тени мелькают на границе зрения - то ли это были деревья, то ли что-то другое, но когда Дима поворачивает голову, там оказывается лишь слепящая белизна. Он пытается крикнуть Эмилю, но ветер вырвает слова изо рта раньше, чем они успевают прозвучать. Только по движению губ можно было понять: "Дер...ись!" Внезапно слух отказывает — не потому что ветер стих, а потому что сознание, не выдерживая этого ада, само выключило звук, оставив лишь оглушающий звон в ушах. И в этой немой, белой пустоте они делали следующий шаг. И следующий. Не зная, вперед ли они идут, или по кругу, или прямо в раскрытую пасть вечности. Ветер продолжал свой безумный танец, закручивая снег в причудливые вихри, которые на мгновение принимают человеческие формы, прежде чем рассыпаться в белое ничто. Буря ревит, как обезумевший гигант, разрывая пространство на клочья. Дима идёт вперёд, согнувшись пополам, его тело напряжённое, как пружина, каждый мускул сопротивляется бешеному напору ветра. Плотная снежная пелена обволакивает его, делая каждый шаг мучительным усилием - ноги проваливаются в рыхлую массу по колено, снег набивается в ботинки, тает и тут же замерзает ледяными стёжками на голой коже. — Давай, котёнок, пойдём, — вырывается у него сквозь стиснутые зубы, слова тут же унесло ветром. Он оборачивается на мгновение, чтобы проследить, что никто не отстаёт. Правой рукой он сжимает камеру, металл ледяной под пальцами, красный огонёк записи подрагивает, будто последний маяк в этом белом аду. — Это буран, — говорит он в объектив, голос странно ровный, профессиональный, будто он вёл обычный репортаж, а не боролся за жизнь. Его губы потрескались, кровь замерзала в тонких трещинках. — Это буран, это вьюга. За спиной раздаётся глухой удар. Он оборачивается, щурясь против снега, который хлестает по лицу тысячами ледяных игл. Пустота. Только бешеная пляска снежинок в свете фонаря, кружащихся в безумном, не подчиняющемся физике танце. — Эмиль? Его голос звучит неестественно громко в внезапно наступившей тишине — ветер на секунду затихает, будто затаив дыхание. Он делает шаг назад. Ещё один. Снег хрустит под ногами, звук такой громкий, что режет слух. — Шутки про то, что мы можем здесь остаться... Голос срывается на полуслове. Где-то вдали завывает ветер, набирая силу, и Дима вдруг понимает - это не просто ветер. Это дыхание горы. Камера выскальзывает из окоченевших пальцев, падает в снег, объектив тут же залепляет снежной массой, но красная лампочка всё ещё мигает — слепой свидетель катастрофы. — ...уже не кажутся такими смешными. Он кружит на месте, как раненый зверь, фонарь выхватывает из тьмы обрывки реальности: — Котёнок?! Ветер завывает в ответ, закручивает снежные вихри, которые на мгновение складываются в человеческие фигуры, чтобы тут же рассыпаться. — Солнце! Его крик теряется в рёве стихии, растворяется в белом ничто. Дима стоит, смотря на свои следы — они уже наполовину исчезли под свежим снегом, как будто кто-то методично стирает их гигантным ластиком. Его дыхание становится частым, поверхностным — не от нехватки воздуха, а от осознания. Он достаёт рацию, кнопки покрываются ледяной коркой. — Даник, я... я его потерял. Тишина в ответ звонче любого крика. Где-то в метели завыл ветер — ровно, протяжно, как сирена. Тревожный, предупреждающий звук. Дима медленно опускается на колени, проводя рукой по последнему различимому следу. Маленький, узкий. Эмиль. В этот момент он впервые за экспедицию по-настоящему испугался.

***

Эмиль идёт, уткнувшись взглядом в спину Димы, в его оранжевую куртку, мелькавшую между белых вихрей. Ноги уже не чувствубт земли — только бесконечное проваливание в рыхлую снежную массу. "Еще шаг, еще один", — твердит он про себя, как мантру. Внезапно ботинок натыкается на что-то твердое — корень или камень. Эмиль спотыкается, падает на колени. Когда поднимает голову, перед глазами плывут чёрные пятна от нехватки кислорода. И тогда он увидел Её. Между деревьев, в десяти шагах, стоит девушка в старомодной дубленке. Густые косы, запорошенные снегом. Лицо — бледное, почти прозрачное. Она смотрит прямо на него, не моргая. — Ты... ты кто? — Эмиль пытается встать, но ноги не слушаются. Девушка медленно поднимает руку, указав куда-то за его спину. Ее пальцы синие, обмороженные. Он оборачивается. Команды не было. Только белая пелена, быстро заметающая следы. Последний отпечаток сапога Димы уже исчез под свежим снегом. — Дима! Даник! Ребята! — крик срывается с губ, но ветер тут же уносит его в никуда. Сердце стучит так сильно, что становится больно. Эмиль в панике начинает ползти по едва заметным следам, но они тают прямо на глазах, будто кто-то стирает их гигантским ластиком. Впереди снова мелькает движение. Мужчина в меховой шапке-ушанке образца 1950-х стоит, сложив руки на груди. Его лицо скрыто тенью, только сигаретный дымок вырывается из-под капюшона. Мурашки невольно пробегаются по спине. Эмиль встаёт на ноги, шатаясь, как пьяный. Снег хлестает по лицу, слепя глаза, превращая мир в размытое белое полотно. Он наклоняется, разгребая снег руками, пальцы уже онемели от холода, но он копает, копает, пока не понимает — следы исчезли полностью. Будто их никогда и не было. — Дима! — его крик разрывает ветром на части, — Даник! Андрей! Откликнитесь! Только эхо возвращается к нему, искаженное, будто смеющееся. Он кружит на месте, фонарь выхватывает из тьмы обрывки реальности: сломанную ветку, сугроб, принимавший в полумраке очертания человеческой фигуры, старый кедр, скрипящий на ветру. Эмиль побежал — куда, он сам не знал. Ноги проваливаются в снег по колено, дыхание становится хриплым, прерывистым. — Это просто лес, это просто снег, — твердит он себе, но сердце бешено колотится, выпрыгивая из груди. Внезапно его нога натыкается на что-то твердое. Эмиль падает вперед, лицом в снег. Когда поднимается, замечает — скала. Небольшой выступ, почти полностью скрытый снежными наносами. Эмиль прислоняется спиной к холодному камню, медленно сползая вниз. Ноги больше не слушаются, руки дрожали от холода и страха. Он достаёт фонарь - батарея садится, свет стал тусклым, желтоватым. Эмиль направляет его в белое марево: — Кто-нибудь... — голос едва слышен. Ветер приносит в ответ лишь горсть колючего снега. Эмиль сжимается в комок, пытаясь сохранить тепло. В ушах звенит, в глазах мелькают черные точки. Где-то в глубине сознания теплится надежда — "Дима найдет. Дима всегда находит". Но когда он поднимает голову в последний раз, перед глазами только бесконечное белое пространство, без начала и конца, без верха и низа. И одинокая скала, которая, кажется, сжимает его в ледяных объятиях. Снег продолжает падать, медленно засыпая оранжевую куртку, пряча от мира последние следы человека, который еще пять минут назад верил, что это просто экспедиция. Просто снег. Просто лес. А потом наступает тишина.

***

Дима останавливается, ощущая, как снежная крошка скрипит на его зубах. Он повораяивается спиной к ветру, пытаясь хоть на секунду защитить лицо от ледяных игл, впивающихся в кожу. Его дыхание становится неровным, — слишком быстрым, слишком частым. Губы потрескались, и когда он проводит по ним языком, ощущает вкус железа. Он начинает идти назад, тщательно разглядывая снег под ногами. Каждый шаг даётся с трудом — ноги проваливаются по колено, а иногда и глубже. Ветер воет, как раненый зверь, и этот звук заполнял собой все пространство, не оставляя места для мыслей. — Эмиль! — кричит Дима, но голос его слабый, потерянный в этом белом хаосе. Снег слепит глаза, и он вынужден щуриться, пытаясь разглядеть хоть что-то впереди. Его пальцы, сжатые в кулаки, уже почти не чувствуют холода — только странное, далекое жжение. Он наклоняется, разгребая снег руками. Где-то здесь должен быть след — отпечаток ботинка, оброненная варежка, что угодно. Но снег девственно чист, будто никто никогда не ступалэ здесь. — Где ты... — шепчет он, и голос его срывается. Дима делает еще несколько шагов, затем останавливается, поворачивается на месте. Кругом — только белизна, бесконечная и безжалостная. Ни силуэтов, ни теней, ни намека на то, что здесь может быть кто-то, кроме него. Он пытается сориентироваться по ветру, но тот меняет направление, кружась вокруг него, как живой. Дима закрывает глаза на секунду, пытаясь вспомнить, откуда пришел. Но в памяти всплывают только обрывки — ярко-оранжевая куртка Эмиля, его смех, слова, которые он так и не успел сказать, ведь Дима его перебил. Боже, зачем он это сделал... — Ты должен быть здесь... — он снова кричит, и на этот раз в голосе прорвается ярость. Прошло уже слишком много времени. Дима чувствует, как холод пробирается под одежду, как мышцы становятся тяжелыми, непослушными. Он продолжает идти, но теперь его шаги стали медленными, неуверенными. Он знает, что теряет силы. — Эмиль... — его голос был уже почти молитвой. И вдруг — впереди, в метели, что-то светлое. Дима замер. Это была скала. Та самая, у которой они должны были собраться. И у ее подножия — сгорбленная фигура в оранжевой куртке. Он бежит, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь. — Эмиль! Фигура не двигалась. Дима падает на колени перед парнем, снег хрустит под его весом. Его руки дрожат, когда он хватает друга за плечи, пальцы впиваются в скользкую ткань оранжевой куртки. Он притягивает Эмиля к себе так сильно, что их лбы сталкиваются, но боли не было — только всепоглощающее облегчение. Тело Эмиля холодное и неподвижное, но когда Дима прижимает его к себе, он чувствует слабый стук сердца под слоями одежды. Дыхание Эмиля поверхностное, прерывистое, но оно было. Дима прижимает губы к его ледяному лбу, закрыв глаза — это не мираж, он действительно нашел его. Он начинает растирать спину Эмиля грубыми, поспешными движениями, сначала через куртку, потом, сдернув свои варежки, под свитером. Его собственные пальцы уже почти не чувствовали холода, но он знает, что должен согреть парня любым способом. — Дыши, котёнок, дыши, — шепчет он, прижимая Эмиля к своей груди, чтобы тот чувствовал ритм его дыхания. Эмиль слабо шевелится, его нос утыкается в Димину шею, ледяные ресницы дрогают. Их дыхание смешивается в маленьком облачке пара — единственном теплом пятне в этом белом аду. Дима расстёгивает свою куртку одной рукой, стараясь укутать Эмиля хоть немного лучше, прикрыть его от ветра своим телом. — Я тебя нашел, — повторяет он снова, и голос его дрожал. Он не отпускает Эмиля, даже когда тот слабо пытается отстраниться, только крепче прижимает его к себе, чувствуя, как тот постепенно согревается. В этом объятии было все — и страх, и облегчение, и что-то еще, что Дима не решался назвать. Буря воет вокруг них, но сейчас это не имело значения. Дима прижимает Эмиля спиной к шершавой поверхности скалы, пытаясь хоть как-то укрыть его от бешеных порывов ветра. Его пальцы, уже почти не чувствующие холода, с трудом расстегнули рюкзак, доставая спасательное одеяло — серебристая ткань хрустела на морозе, сопротивляясь попыткам развернуть. Он накидывает его на плечи Эмиля, потом притягивает к себе, стараясь сохранить каждую крупицу тепла между их телами. — Потерпи немного, — шепчет Дима, прижимаясь губами к ледяной мочке уха Эмиля. Его голос едва слышен сквозь вой ветра. — Утром они нас найдут. Эмиль слабо кивает, его веки тяжелеют. Он утыкается лицом в Димину шею, дыхание становится всё медленнее, всё тише. Дима чувствует, как холод проникает под одежду, как мышцы деревенеют, но продолжает сжимать Эмиля в объятиях, словно силой воли мог остановить неизбежное. Буря не стихает. Снег забивается за воротники, таяет и снова замерзает, превращаясь в ледяную корку. Дима больше не чувствует ног, но все равно продолжает тереть спину Эмиля, пытаясь сохранить в нем хоть каплю тепла. Они сидят, прижавшись друг к другу под серебристым одеялом, которое теперь казалось таким хрупким и ненужным. Дима обнимает Эмиля со спины, его грудь плотно прижата к спине друга, руки крепко обхватывают талию. Эмиль слабо улыбается, его дыхание стало ровным, спокойным, будто он просто засыпал после долгого дня. — Скоро утро,— шепчет Дима, целуя Эмиля в затылок. Его губы уже почти не чувствовуют мягких кудрей друга, но он все равно делает это, потому что это было последнее, что он мог дать. Эмиль кивает, его пальцы слабо сжимают Димино запястье. — Они нас найдут, — говорит он тихо, голос его теплый, несмотря на холод вокруг. Дима закрывает глаза. Он чувствует, как тело Эмиля постепенно расслабляется в его объятиях, как дыхание становится глубже, медленнее. Он прижимается к нему сильнее, стараясь запомнить каждую деталь — тепло его спины, запах его волос, даже то, как его ребра слегка поднимались и опускаются под одеждой. — Конечно найдут, — отвечает Дима, но его голос уже был едва слышен. Он больше не чувствует холода. Наоборот, внутри разливается странное, обманчивое тепло, будто кто-то налил ему в грудь горячий чай. Его пальцы разжимаются, но он все равно продолжает держать Эмиля — не физически, а где-то глубоко внутри, в том месте, где даже холод не мог добраться. Эмиль смеётся, тихо, как будто про себя. — Смотри, Дима... снег... он такой красивый... Дима не отвечает. Он уже не может. Но он все равно видит — снежинки, кружащиеся в воздухе, будто танцующие под музыку, которую никто, кроме них, не слышит. Они засыпают вместе.

***

Первые лучи солнца золотят снежные вершины, когда поисковая группа наконец добирается до скалы. Даник шёл впереди, его глаза, воспаленные от бессонницы, напряженно вглядываются в белизну. — Там! У скалы! — его голос сорвался на хрип. Они сидят, сплетенные в последнем объятии — Дима крепко прижимает к себе Эмиля, подбородок покоится на макушке друга. Их лица удивительно спокойны, будто они просто уснули после долгого дня. Серебристое одеяло, наброшенное на плечи, сверкает в утреннем свете, как крылья огромной бабочки. Даник опускается перед ними на колени, снег хрустит под его весом. — Мы... мы нашли вас... Парень стоит на коленях перед их телами, и мир вокруг будто перестаёт существовать. Его пальцы, дрожа, замерают в сантиметре от Диминой щеки — он боится прикоснуться, боится подтвердить то, что уже знал. Воздух выходит из его легких короткими, прерывистыми толчками, как будто кто-то бьёт его кулаком в грудь. Где-то за спиной кто-то сказал: — Даник... может, не надо..." — но голос прозвучит как сквозь вату. Он видит, как Дима обнимает Эмиля, их застывшие позы, будто они просто уснули. Видит иней на ресницах, синеву губ. Но мозг отказывается складывать это в картину под названием "мертвы". — Нет... — вырывается у него, хрипло, почти беззвучно. Тишина. Только ветер шевелит их волосы. Парень закрывает глаза. Внутри пусто. В этот момент ветер внезапно стихает. И тогда Даник видит Их. На склоне, чуть выше, стоят девять силуэтов. Размытые, едва различимые в утреннем мареве. Знакомые силуэты в старых дубленках и валенках. Те, кто остался здесь навсегда шесть десятилетий назад. Но теперь их было не девять. Одиннадцать. Два новых силуэта стоят чуть в стороне. Один — высокий, с характерной осанкой. Другой — пониже, с кудрявыми волосами. Они не смотрели на поисковую группу. Они смотрели вперёд, туда, где солнце поднимается над перевалом. Даник зажмуривается. Когда он снова открывает глаза — склон был пуст. Только ветер шевелит полы одеяла, накрывавшего двух друзей. А в снегу у скалы — одиннадцать пар следов, ведущих в сторону восходящего солнца.