Нервы

Пальцы Лололошки рылись в кожаной сумке, перекинутой через плечо – он не знал, как оказался там, где появился буквально несколько часов назад, но особого страха почему-то не чувствовал. «Разберусь, нормально» – твердил он и отправлялся искать место для ночлега, искать еду, сражаться с парочкой монстров по пути. Обыденно даже как-то. Ну так вот, сейчас близился вечер, и он искал в сумке что-нибудь полезное. В целом что-то кроме того, что он успел туда сложить – пара яблок, семечко осины, кажется («Зачем оно мне тут вообще?») и… Ауч, палец скользнул по чему-то тонкому и довольно острому – мироходец встряхнул ладонью и принялся вытаскивать всё содержимое в поисках того, что его поранило. Да где же?.. О, вот, ну наконец! Из какого-то скрытого кармашка выглядывал краешек плотной бумаги, как раз-таки поранивший Ло. Задаваясь вопросом «откуда это у меня?», он торопливо развернул… Записку? Голубые глаза по строкам, написанным каллиграфичным, но каким-то неровным и дёрганным то ли из-за спешки, то ли из-за сильных чувств, почерком. … Хотелось что-то разбить, закричать, хоть как-нибудь выпустить разрывающие изнутри чувства. Бесконечная тревога, какая-то неясная злоба и отчаяние. Предвкушение чего-то нехорошего грызло Люциуса уже который день, но куда больше его мучали неясные ощущения, новые и не до конца понятные чувства и он, он, он, занимающий все мысли целыми сутками. Хотелось забрать, запереть где-то наедине с собой, ни с кем не делиться им и только смотреть, говорить, слушать, касаться. Вместе с тем росло осознание того, что паренёк ускользает из рук, словно горячий песок пустынь, словно Айко, захотевшая поиграть, словно ветер, ненадолго подаривший свежесть и прохладу, но уже в следующий миг спешащий дальше. Точно так же, как нельзя удержать ветерок, нельзя было удержать и Ло. Присвоить только себе все улыбки, шутки, смех, каждое движение. Как вольный бриз он приносил радость и помощь каждому, и, кажется, никак особенно не задерживался на Люциусе, как и на любом другом встреченном на пути. Именно это заставляло кипеть, пылать и… Бессильно ронять руки вдоль тела, понимая, что ничего не можешь сделать. Уход Лололошки был близок. Совсем скоро, кажется, он отправится дальше, оставив после себя неизгладимый след всюду. Откуда взялась эта уверенность, было непонятно, но она грызла и давила. Уверенность в том, что он исчезнет, и каждый предмет будет напоминать о его недавнем присутствии. Она настигала, когда Люциус оставался наедине с самим собой, и отпускала, почти исчезая, в общении с Ло. Хуже всего, что даже что-то внутри самого полубога словно бы сломалось. Сломалось, но в то же время ощущалось как никогда цельным и правильным. Именно поэтому он сейчас метался по своим покоям и не знал, куда себя деть и что вообще делать. Взгляд наткнулся на деревянный стол с чернильницей, пером, стопкой плотных листов, каждый покрыт золотым оттиском с символом Агния, бога огня, чьим сыном Люциус являлся, и инициалами его самого, и другой не слишком полезной ерундой. Взметнув чёрную накидку, он порывисто уселся за стол и принялся выводить скачущие от волнения буквы. То, что получалось, нельзя было назвать стихом или прозой. Это было какое-то дикое, несдержанное, почти искрящееся от вложенных чувств письмо. Письмо, обращённое в никуда, но адресованное одному конкретному мироходцу в голубом клетчатом шарфе. Этой ночью простыни на постели Люциуса сбились от его бесконечных метаний, но в конце концов он всё же смог уснуть. Утро встретило головной болью, ужасным настроением и лежащим на столе исписанным листком без подписи и адресата. Он не стал перечитывать написанное, свернул лист в несколько раз и отправился на поиски «болванчика», как его мило окрестил Воланд. Прошло несколько часов, прежде чем порядком проголодавшийся и непривычно растрёпанный Люциус увидел наконец знакомую фигуру с каштановыми прядями волос и ярким пятном шарфа на белой кофте. Лололошка улыбался, говоря с кем-то, и полубог огня замер, разглядывая издалека лицо, сбившуюся на бок чёлку… Мироходец был так же приветлив к Люциусу, как и к любому другому своему собеседнику, и с тем же интересом слушал девушку, что что-то ему увлечённо рассказывала, с каким выслушивал бы и того, кого называл другом. Огромная тоска сжала сердце Люциуса, и он развернулся и отправился обратно в замок, забыв, для чего он здесь вообще был. Исписанный лист плавно спланировал на землю, незаметно выскользнув из пальцев уходившего. И только через несколько минут после этого Ло подошёл к белому пятнышку среди травы и сунул записку в сумку, намереваясь вернуть хозяину при первой возможности. На следующее утро Лололошка ушёл. Без прощаний, без обещания вернуться, хотя бы ложного. Случилось то, что так долго было страшным кошмаром, но на Люциуса обрушилась какая-то лавина безразличия. Он был пуст, как испорченная семечка какого-нибудь растения, от которой осталась одна лишь чешуйка. Весь день лишь бродил по коридорам замка и дорожкам на улице, примечая, что жизнь текла обычным чередом. Словно бы не лишилась только что главной своей составляющей. Как они все спокойно занимаются своими делами с осознанием того, что Ло больше не выглянет из-за вон того угла, не вернётся через пару дней с очередным новым знакомым и невероятной историей? Зачем вообще? И только через неделю он осознал, что листа, вместившего в себя всю агонию его чувств, вырванных с корнем из сердца вместе с пропажей голубоглазого героя, так любившего помочь всем и каждому, нигде нет. Многочасовые поиски не дали плодов, так что Люциус решил считать, что его унёс ветер, даже не позволяя себе надеяться на то, что, быть может, адресат неведомым образом всё же получил письмо, посланное в пустоту. … Буква Л на золотистом оттиске, украшавшим правый нижний уголок бумаги, казалась смутно знакомой. Лололошка читал и перечитывал непонятные и немного бессмысленные строки, исполненные отчаянного порыва и горьких пылающих чувств. Он не знал, что столь интимная и эмоциональная запись делает в его сумке, кому она адресована и кем, но где-то глубоко в подсознании сидела странная уверенность в том, что когда-то он знал их автора. И неясная беспричинная грусть накатила на мироходца. Грусть по несбывшимся надеждам и мечтам, грусть по чему-то родному, упущенному. Вскоре лист, лишь волей удачи сохранившийся в сумке Ло, закономерным образом потеряется в разгар его приключений, и он даже не вспомнит ни о содержании, ни о тщетных попытках вспомнить и понять собственные эмоции, вызванные запиской, ни вложенные в неё чужие. Вот только от его сердца куда-то далеко-далеко тянулась невидимая «нелепая нить», привязанная к другому пылающему сердцу, и время от времени дёргающаяся, вызывая боль у обоих. P.S.: текст письма=текст песни