Ocean and love.

      Если бы у пятнадцатилетнего Эндрю, только севшего на таблетки, спросили, каким он видит своё будущее, он бы ответил: мутным.       Едва ли он смог бы дать ответ. Не тогда, когда чувства приглушены до предела, да так, что даже не больно ни черта, если что-то происходит. Не тогда, когда в голове мигает противное "тебе здесь не место", пока Ники старательно презентует комнату, в которой Эндрю теперь жить, и уж точно не тогда, когда горит яркое "ты этого не заслужил", пока Ники ведет себя заботливо и обеспокоенно. Искренне. По-настоящему.       Он не видит будущего: не тогда, когда не реагирует на многое или реагирует вспышками агрессии, направленной на совсем не тех людей. Он живет одним днем и держится только на обещании защищать родных, внезапно свалившихся на голову, данное сначала самому себе, а потом и братьям.       Если просить двадцати пятилетнего Эндрю, каким он видит своё будущее, то он скажет: счастливым.       Он не тот, кто слепо верит в лучшее, но в это лучшее хочется верить, потому что рядом один солнечный блондин с глазами цвета бескрайнего океана, способного утянуть на самое дно без размышлений, не оставляя шанса на попытки спастись. Пусть. Эндрю добровольно сдается этой пучине.       Ибо обладатель этих глаз — этого океана — прямо пропорционален словам великого Льва Николаевича Толстого о том, что "глаза — зеркало души".       Душа у Джереми большая. И утягивает он в пучину неосознанно, но умело — он не виноват, что кое-кто решил влюбиться, но волны его океана не поглощают мгновенно, нет. Волны этого океана обволагивают постепенно, согревают своей температурой, погружают под воду. Только вот под водой не задыхаешься от нехватки кислорода — под водой вокруг души, которая решилась сделать шаги в бесконечно красивое водное пространство, образуется воздушный пузырь, подобный тем, что дети надувают из мыльного состава. В нем можно дышать и, самое главное, увидеть всё то, что скрыто от посторонних глаз.       Океаны ведь красивые не только на поверхности. На поверхности их воды освещаются рассветами и закатами, в них отражаются звезды и луна. Под толщей же воды скрывается еще больше: кораллы, рыбки, водоросли, ракушки, всякие милые и не очень обитатели морского дна.       Так и с человеческой душой: нельзя смотреть только поверхностно, всегда нужно заглядывать глубже, вот только не у всех хватает терпения это сделать, да и позволено не всем.       Эндрю позволили. Позволили заглянуть в подводный мир, разглядеть всё самое красивое и самое отвратительное. И Эндрю понравилось. Он решил там остаться.       Решил остаться на дне голубых глаз, на которые пялится уже добрые минут десять, пока их обладатель рассказывает о чем-то очень-очень глупом, но до жути важном. Суть он потерял давно. Еще когда сделал первый шаг в пучину.       Джереми останавливается, потому что понимает, что его не слушают, и больше не продолжает. Он может говорить без перерыва около часа, но когда Эндрю смотрит так, будто Нокс — центр ебаной вселенной, то становится как-то слишком жарко. Не телу. Душе. Джереми и говорил-то только для того, чтобы меньше обращать внимание на пристальный взгляд — уж слишком сильно смущает. — Пялишься, — выдыхает он, устраиваясь поудобнее на стуле, на котором ерзал до этого, активно жестикулируя руками, пока говорил. — О чем я рассказывал?       Эндрю мычит что-то нечленораздельное, потому что черт его знает, о чем говорил этот придурок. Ему не всё равно, но сегодня — сейчас — его больше привлекает пучина, о которой он старательно размышлял все это время. — Жан и Рене сошлись. — Повторяет он, опираясь локтями о стол, на котором стоят две чашки остывшего лавандового чая. — Рене тебе еще не говорила? — Не-а, — тянет Миньярд лениво, переводя взгляд в окно. — Думаю, завтра скажет. Мы планировали прогуляться. — Завтра же дождь? — Спрашивает, чуть приподнимаясь, чтобы убрать блондинистую челку с глаз Эндрю. — Именно поэтому мы идем гулять завтра. — Снова смотрит в глаза, аккуратно перехватывая чужую руку за запястье, чтобы оставить там же поцелуй. — Сегодня я твой.       Джереми клянется: однажды он схватит инфаркт от внезапных нежностей со стороны Эндрю. Не то чтобы это случается редко, — вообще-то, довольно часто в последнее время — но привыкнуть никак не получается. Дыхание перехватывает каждый чертов раз, а сердце замирает на доли секунды, потому что пиздец. Нежность со стороны этого блондина — полный пиздец. В хорошем смысле. Остановите планету.       Нокс сглатывает, едва заметно кивает, а Эндрю руку отпускает. Улыбается уголком губ, ибо ему до жути нравятся реакции крашеного блондина — вместе не первый год, а реагирует так, будто только познакомились. — Посмотрим "Моану"? — Отвисает Джереми, заняв руки остывшим чаем, который, между прочим, без сахара — да-да, несмотря на свой вид и образ мягкого облачка, он не любит сладкие напитки, если это не какао или коктейли. — Там вторая часть вышла. Давно уже. — У "Нэчжа" тоже вторая часть вышла. — Как бы невзначай напоминает Миньярд, хотя интерес в его глазах Нокс находит сразу.       Любимый мультик, вообще-то. — Я скоро начну ревновать к Ао Бину. — Закатывает глаза крашенный, отпивая чай. Он-то по Нэчжа крашится. — А я к темной жемчужине. Мы квиты, Нокс. — Хмыкает Эндрю, пихая его ногой под столом. Джереми бурчит что-то непонятное, но улыбается. — Так значит... Вечер-кино?

***

      Начали с "Моана" и "Моана 2", а закончили "Нэчжа" и "Нэчжа побеждает царя драконов".       Сейчас уже три ночи, на экране ноутбука титры второй части китайского мультика, а Эндрю в объятиях Джереми. Кто бы что не говорил, а разница в росте это классно.       Классно, потому что Джереми всегда выступает большой ложечкой в объятиях и потому что Эндрю очаровательно жмется к нему во сне, когда становится холодно. Холодно ему всегда. Он мёрзнет постоянно — и зимой, и летом. Проблемы с кровообращением, все дела.       Три часа ночи. 03:07. Рем и рад бы уснуть, но ему нравится слушать тихое сопение блондинчика, что лежит на его груди. Калифорнийское солнышко тянется, чтобы закрыть ноутбук, убирает его на тумбочку, а потом на ощупь ищет плед, которым укрывает их двоих. Ему, если честно, нравится то, к чему они с Эндрю пришли.       А пришли они к полному доверию и пониманию. Четыре года отношений дают свои плоды — плоды безумно сладкие и вкусные. Разве может не радовать сам тот факт, что человек, доверие которого стоит дорого настолько, что не хватит все денег мира, сейчас спит под боком, закинув ногу на бедра партнера, а ручка очаровательно сжимает футболку в районе груди, чтобы точно не ушел никуда?       Джереми не уйдёт. Не в этой жизни.       Он смотрит в потолок, вслушиваясь в сопение рядом, а рукой скользит по волосам Эндрю, перебирая пряди, что пахнут смесью яблока и сандала. Смотрит и думает: ему повезло.       Он счастлив. Он любит. Его любят в ответ, пусть и не говорят прямо. Его любят, и показывают это через действия, через мелочи, на которые нормальный человек не обратил бы внимания, через прикосновения и подарки, которые Эндрю вручает так, чтобы Джереми их сам находил.       Он любит, и он показывает это всеми возможными способами, которые только существуют: слова, действия, подарки, прикосновения, внимание. Соблюдение границ, которых сейчас почти не видно, потому что со временем они размылись. — Спокойной ночи, родной. — Шепчет Джереми, когда глаза уже слипаются от желания отправиться в царство Морфея. Все-таки статичные звуки, подобные сопению, очень сильно успокаивают.       Да, будущее у Эндрю определённо счастливое. И настоящее тоже.