Песнь северной луны

Когда всё началось, Каир ещё чувствовал на губах вкус его кожи. Он проснулся один — палец всё ещё сжимал складку шкуры, где спал Вилле. Тело ещё помнило близость, но рядом было пусто. Омега исчез, не оставив ни слова, ни взгляда. Только холод и лёгкое разочарование, будто дар был получен, но не разделён. И тогда небо расколол крик. Из тумана вылетели вражеские топоры. Нападение было молниеносным. Викинги не успели построиться. Каир сражался яростно, как медведь в капкане, но враг был вдвое больше. Когда первый удар целился ему прямо в спину, Каир даже не понял, почему не почувствовал боли. Он услышал только глухой звук — мокрый, с хрустом, — и обернулся. Вилле стоял перед ним на дрожащих ногах. Копьё прошло его грудь насквозь. Омега закашлялся кровью и рухнул, как сломанный стебель. Весь мир Каира сузился до момента, когда Омега упал на землю у его ног. Хрупкое, прекрасное существо, которое должно давать новую жизнь, а не пропускать через себя копья. Каир с криком злобы и отчаяния замахнулся топором на врага, просто разрубив его пополам. Время на исходе. Где-то далеко ещё звучали глухие удары мечей, но Каир уже ничего не слышал. Всё, что осталось в его мире — это чужое тело на руках, лёгкое, слишком лёгкое. Вилле не дышал. Глаза его были закрыты, губы посинели, а из рваного бока струилась горячая, густая кровь, цепляясь за пальцы Каира, обжигая липкой теплотой. — ДЕРЖИСЬ! — взревел он, срывая голос, словно выкрикивая приговор самому небу. Каир нёс его, пригибаясь под летящими стрелами, не замечая больше ни криков, ни боли в собственном боку. Только бы успеть. Только бы… Шатёр целителей маячил сквозь дым, как смутное пятно надежды. Земля под ногами дрожала, и каждый шаг отзывался стоном в груди, но он бежал, ломая сквозь живых и мёртвых. Когда он ворвался внутрь, кровь уже стекала с его локтей. Осмотр и шок — На стол! Немедленно! Целители подбежали. Один отдёрнул одеяло, другой разорвал окровавленную ткань на груди Вилле. Воздух взвизгнул, вырываясь сквозь сквозную рану, и стало ясно: лёгкое пробито. — Если задело сердце — конец. Слова резали плоть хуже мечей. Каир вцепился в стойку у ложа, губы разъехались в беззвучном крике. Рана зияла, чёрная, неровная, с рваными краями. Кровь уже залила внутренности, отливала багровым. Пахло железом и смертью. Тростниковую трубку вогнали в бок. Воздух зашипел. Тело вздрогнуло. — Он жив… Пока. Железо раскаляли докрасна. Жар трепетал в воздухе, разгоняя запахи крови. Каир хотел подойти, но кто-то схватил его за плечо, кто-то другой вырвал ремень, обмотал вокруг груди — чтобы не бросился. — Отойди! Ты его погубишь! Железо коснулось кожи. Кровь зашипела. Мясо вздулось и почернело. Вилле не стонал — он всё ещё был без сознания, и Каир благодарил всех богов за это. — Края запаяли. Держите его. Врачи обмазали рану мёдом, жиром. Один засунул руку в грудь — искал осколки. Доставал обломки рёбер, щепки, каждый раз проверяя костяшками каждую кость. Оставить хоть что-то — и через день пойдёт гниль. Лекарь шептал молитвы. Второй бормотал проклятия. Каир молчал, стиснув зубы, глядя, как его вина истекает кровью. Жилы северного лося блестели в свете костра. Ими зашивали внутренние ткани лёгкого — крошечные, почти невидимые швы. Каждый стежок — борьба с бессмертным страхом. Потом мышцы. Потом кожу. Края обмазали сосновой смолой, тёплой, почти обжигающей, с запахом чеснока. Вилле не шевелился. Кто-то залил в его рот тёплое козье молоко с маковым настоем, чтобы сердце не вырвалось из груди, а потом отвар чернокорня с луком — чтобы отогнать гниль. Отвар мха на водке — для крови. Ночь тянулась, будто застывшая. Каир сидел у изголовья, не отрывая взгляда от бледного лица. Его пальцы обжигала чужая кровь, но он всё ещё держал Вилле за руку. Он не позволял ему уйти. Ярл Каир вышел к своим воинам. Несмотря на немалые потери, они отразили нападение и победили. Раненые стонали, кто-то сидел и чистил своё оружие, а кто-то просто молча скорбил о погибших. — Мы плывём домой, — сообщил он воинам. После погрузки вещей и похорон павших товарищей на лодки грузили раненых и одного тяжелораненого. Вилле положили на огромную простыню, несколько воинов подняли её, словно люльку, и понесли к лодкам. Путь домой Он был тяжёлым — не телом, а молчанием, которое навалилось на каждого, кто касался его плеч. Вилле не кричал. Не дёргался. Не звал. Его кожа блестела в лунном свете, будто натёртая воском, и только редкое вздрагивание пальцев выдавало, что жизнь ещё не до конца сдалась. — Остался в теле, но дух ушёл, — пробормотал кто-то. Каир не отреагировал. Он шёл рядом, когда воины аккуратно поднимали Вилле и несли по дощатому трапу, как несут что-то древнее, хрупкое и запретное. Корабль ждал, раскачиваясь в чёрной воде, как живое существо. Каир не касался Вилле, но каждый шаг был как выдох в грудной клетке, сдержанный только привычкой не падать на колени. Когда опустили его тело на подстилку в каюте, корабль вздрогнул от первого порыва ветра. Отплывали. День второй. Он горел. Пот струился по вискам, глаза — мутные, как молоко — стекли по сторонам, не задерживаясь на реальности. Он стонал, срываясь на шёпот. Пальцы рвали ткань под ним, будто искали выход из собственной кожи. Как будто душа заблудилась в теле и теперь билась в запертом ящике. Каир не отходил. Сидел, сжав губы, наблюдая, как Вилле уходит и возвращается — каждый раз чуть дальше, чуть глубже. День третий. Мгновение — и всё стихло. Дыхания не стало. Лекарь не успел спросить. Каир кивнул. Резко. Один раз. И тут же — резкий надрез. Брызнула кровь. В каюте запахло железом. Трубка из выточенного ребра была вставлена в горло, и… Шипение. Как первый вдох ребёнка. Как сквозняк в давно запертой комнате. Вилле задышал. И Каир — тоже. Только теперь позволил себе. День пятый. Корабль скрипел и раскачивался, но в каюте было странно тихо. Он очнулся. Сначала — едва заметно. Ресницы дрогнули. Потом — губы. Потрескавшиеся, выцветшие. И вдруг — глаза. Он смотрел. Не сквозь. Не мимо. На него. Каир замер. Слов не было. Они не нужны. Вилле слабо пошевелил пальцами. Касание — будто ветер коснулся кожи. Почти ничего. Но сжал. Его ладонь. Живой. Каир выдохнул впервые за много часов. А может — за дни. Слова так и не пришли. Он только сжал руку в ответ. — Спасибо, что спас мне жизнь, — шепнул Каир, — но не смей больше так делать. Вилле не ответил. Молча улыбнулся. И в этом молчании было всё: долг, вина, преданность, страх — и нечто, чего Каир пока не мог понять. Но уже не отрицал. Снаружи ветер трепал паруса. Корабль шёл домой. А вместе с ним — вернулась жизнь.