Песнь северной луны

Вилле вернулся к дозору и молча простоял до самой смены караула. Он чувствовал, как холод медленно вползает под одежду, вгрызается в руки, шею, в самые кости. Ветер был тихий, но ледяной, и с каждым его порывом сердце отзывалось той же пустотой, что и ночное небо над ними. Он не сказал ни слова о том, что видел Каира — не догнал, не окликнул. Кто поверит? Слишком похоже на наваждение, на сон, от которого просыпаешься в мокрой от слёз подушке. Когда его наконец сменил Флоки, он дошёл до шатра, как во сне, и вошёл тихо, стараясь не задеть ни одну из деревянных стоек, не потревожить тени, спящие в углах. Почти на ощупь нашёл своё ложе, опустился на него, будто тяжёлый камень на дно, и только тогда позволил себе разжать губы. Воздух рвался наружу короткими, беззвучными толчками, переходящими в дрожащие рывки дыхания. Он прижимал кулак к губам, чтобы сдержать стон, чтобы Рагнар не услышал. Но Рагнар и не спал. Лежал неподвижно, глядя в темноту, вслушиваясь в эти сдавленные, рваные всхлипы. С каждым из них в его груди медленно расползалось что-то тяжёлое и вязкое, как густая смола, которая цепляет сердце и не отпускает. Он мог бы встать, дотронуться, сказать… но не решался. Любое слово показалось бы жалким, беспомощным, почти оскорбительным рядом с тем, что переживал Вилле. Он отвернулся к стенке шатра, чтобы Вилле не заметил, как он стискивает кулаки, борясь с бессилием. Слушал, как дыхание того постепенно успокаивается, но знал — это не покой, а лишь усталость, которая придавила его сверху. Наутро, когда солнце только начинало окрашивать туман в бледное золото, Рагнар, словно между делом, заговорил с Ательстаном, сидя у костра. — Он… этот омега… — Рагнар задержал взгляд на языках пламени, будто пытаясь найти там ответ. — Я не знаю, как ему помочь. Всё, что я делаю… — он выдохнул медленно, почти с горечью, — кажется слишком маленьким рядом с его потерей. Мне жаль его до боли, но руки пусты. Ательстан долго молчал, глядя в ту же сторону, и в этом молчании было всё: холод ночи, хруст инея под ногами, и тихий плач, который они оба слышали — каждый по-своему. — Флоки не раз бросал косые взгляды на Вилле в самом пекле набега. Он видел, как омега спотыкался, как грудь его вздымалась, будто воздух сам отказывался входить в лёгкие. Дважды лезвие врага свистело у самого лица Вилле, и лишь вмешательство ярловых воинов спасало его от раны. После боя омега неизменно останавливался, опираясь ладонью о стену или дерево, переводя дыхание так, будто выныривал из ледяной реки. Флоки не выдержал. — Рагнар, — процедил он, оттирая кровь с топора. — Омега не место среди воинов. Он подводит нас. Сегодня мы все могли заплатить за его слабость. Рагнар медленно повернулся, его взгляд потемнел. — Вилле — мой муж. И пока он рядом со мной, он будет среди моих людей. Флоки только хмыкнул, но больше ничего не сказал. Ночь тянулась вязко и густо. Костёр догорал, лошади фыркали во сне, и воины, измученные боем, погружались в тяжёлый отдых. Рагнар уже почти задремал, когда до него донеслось странное, неровное дыхание. Он распахнул глаза. В соседнем ложе Вилле метался. Его тело дрожало под шерстяным покрывалом, пальцы судорожно цепляли ткань. На лбу блестел пот, губы были разодраны зубами, и тонкая струйка крови стекала к подбородку. Спина выгибалась, бедра напрягались, будто омега сдерживал невидимую боль. Рагнар подался ближе — и ощутил запах. Тягучий, терпкий, обволакивающий. Запах течки. Он сжал кулаки, словно этим мог удержать себя от порыва. Между ними был лишь союз, обещание защиты, а не брачная клятва. Но и оставить Вилле одному в этом состоянии значило бы предать его. Омега застонал — тихо, жалобно, и звук этот прожёг Рагнара до костей. Он резко встал, бросил взгляд — полный боли и сожаления — и вышел из шатра, словно спасаясь бегством. У костра сидел Ательстан. Чётки перебегали в его пальцах, отражая ритм молитвы. Монах поднял глаза, заметив тень на лице ярла. — Ательстан… — голос Рагнара был хриплым, сорванным. — Ему… тяжело. Но он не подпустит меня. И я не знаю, как помочь, не переступив ту черту, которую сам же очертил. Монах какое-то время молчал, словно вслушивался не в слова, а в саму душу Рагнара. Потом медленно заговорил: — В Руане… в библиотеке при монастыре я читал старые записи. В них говорилось о течке у омег, особенно у тех, кто недавно знал роды. Их тела переживают это иначе — резче, мучительнее. Иногда им нужна помощь, но не плотская. Тепло. Успокаивающее прикосновение, которое говорит телу: "Ты не один". Рагнар закрыл глаза, ощущая, как сердце гулко бьётся в груди. — Значит… я могу коснуться его. Но не как мужчина женщину, а… как защитник своего спутника. Ательстан кивнул, и в его взгляде сквозило то же, что мучило самого Рагнара: понимание неизбежного выбора. Рагнар выдохнул, и в этом дыхании было отчаяние и решимость. — Если я не сделаю этого, он сломается. Но если сделаю… я боюсь, что сам уже не смогу остановиться. Треск костра ответил ему тишиной. — Ночь рвалась к небу багровыми языками пламени. Горели крыши, рушились балки, а по улицам, залитым дымом и кровью, летели крики, звонкий лязг стали и тяжёлый топот сапог. Воздух пах горелым деревом, медью и потом — самой смертью. Вилле шёл впереди. Его тонкое тело двигалось так легко и стремительно, будто он был не из плоти, а из самого огня. Клинок в его руках вспыхивал при каждом взмахе, словно раскалённое железо, — и всякий раз в такт с ударом в лицо врага вспыхивало пламя вокруг. Его волосы, вырвавшиеся из-под повязки, падали тёмными прядями на щеки, прилипали к вискам от пота и крови, но только делали его ещё более невыносимо красивым — эта смесь ярости и эфемерной нежности, будто бы ангел с мечом. Он двигался без тени сомнения: шаг вперёд, выпад, резкий разворот — и враг падал. Его бедра в обтягивающих кожаных штанах напрягались в каждом рывке, тонкая талия изгибалась с гибкостью хищника, плечи блестели каплями крови и пота, а вены на шее проступали, когда он тяжело дышал. Взмах — и свет огня скользит по обнажённой коже, по узким запястьям, по тонким пальцам, что держат рукоять меча слишком нежно для воина, но оттого ещё более опасно. Рагнар рубился рядом, но краем глаза всё время ловил эти детали. Его взгляд спотыкался на линии бедра, на рельефе спины, прогнувшейся в резком движении, на вспышке глаз, которые в этот миг казались не омежьими, а звериными, безжалостными. Каждый его выпад был не просто ударом — это было отчаянное «я живу», «я не сдамся». И от этого Рагнару перехватывало дыхание. Он чувствовал — ему слишком трудно оставаться только воином рядом с ним. К вечеру город пал. В тишине, что осталась после боя, можно было слышать только, как где-то падает обугленное бревно. Рагнар сидел за тяжёлым столом в усадьбе, превращённой в военный лагерь. Перед ним лежала книга в потемневшем кожаном переплёте — одна из тех, что спрятаны в глубине домов знати, где хранили древние знания. Он листал её почти машинально, пока не наткнулся на страницы, которые заставили его замереть. Старинный трактат об омегах. Чёрные буквы, выцветшие, но всё ещё ясные. Иллюстрации — слишком откровенные для того, чтобы их оставляли на виду. Руки, касающиеся нежно, но уверенно. Нарисованные губы, прижимающиеся к изгибу бедра. Описания того, как снять боль течки, как пальцами и языком превратить муку в облегчение и блаженство, не разрушая доверия, а лишь крепя его. Рагнар провёл пальцами по строчке. И образ вспыхнул — Вилле, в ту ночь, когда он метался в постели, закусывал губы, пытался скрыть стон, но всё его тело тряслось от жажды и боли. Щёки Рагнара вспыхнули. Он резко захлопнул книгу, но потом снова открыл — и задержался на иллюстрации, изучая её с тем же вниманием, с каким изучал карту местности перед боем. Он понимал: это знание могло стать оружием. Оружием не хуже меча. Но также и опасностью — потому что, овладев им, он рисковал потерять то последнее, что удерживало его от желания. — Они вернулись в лагерь под вечер следующего дня. Воины праздновали. Пили у костра, пели песни и развлекались с женщинами. Но Вилле уже не мог радоваться вместе с ними: каждый шаг отзывался болью, тело горело от жары, запахи становились слишком резкими, звуки — слишком громкими. Он держался, пока нужно было, но как только общее ликование стихло, он, не сказав никому ни слова, ушёл в свою палатку. Там он долго сидел, потом вымылся холодной водой, смывая с кожи пыль, пот и кровь, но облегчения это не принесло. Напротив, в разгар течки тело словно издевалось над ним — он ощущал каждое биение сердца, каждое движение, и всё это только мучило. Вилле лёг, натянул одеяло, свернулся и пытался заставить себя уснуть, но жар внутри не отпускал. Когда ткань шатра чуть шевельнулась, он сразу понял, кто вошёл. Запах Рагнара невозможно было спутать — терпкий, тяжёлый, и в то же время странно надёжный. — Ты мучаешь себя, — тихо произнёс конунг, садясь рядом. — Это не твоё дело, — глухо отозвался Вилле, не оборачиваясь. — Может быть, и не моё, — Рагнар говорил спокойно, будто боялся спугнуть его. — Но я вижу, как ты горишь в собственном теле. И это хуже, чем бой. Омега резко поднял на него взгляд — острый, недоверчивый. Хотелось огрызнуться, но в глазах Рагнара не было ни насмешки, ни жалости. Лишь тяжёлое, почти невыносимое желание помочь. Тёплые ладони коснулись его бедра. Сначала Вилле напрягся, готовый оттолкнуть, но прикосновение было осторожным, мягким, словно Рагнар спрашивал разрешения. И когда пальцы чуть сильнее надавили, пробираясь сквозь тонкую ткань, тело само дрогнуло в ответ. — Не надо… — прошептал Вилле, но голос предательски сорвался. Рагнар медленно снял с него лишнюю одежду, убирая всё, что раздражало воспалённую кожу. Его движения были неспешными, уважительными, без привычной властности воина. Когда он раздвинул ноги омеги, тот зажмурился — от стыда, от желания, от невозможности больше сопротивляться. Первое прикосновение было как огонь. Горячее дыхание у его бедра, пальцы, скользящие осторожно, будто боялись причинить боль. Вилле сжал простыню, хотел снова сказать «нет», но губы не слушались. А тело отзывалось — резким толчком жара, сладким облегчением, которое накрывало всё глубже. Он тяжело дышал, прерывисто, плечи дрожали. Но вместе с тем в душе поднималось странное чувство — не только стыд или вина, а ещё и облегчение. Словно впервые за долгие месяцы он позволил себе перестать бороться, позволил кому-то позаботиться о нём. — Тише… — Рагнар наклонился ближе, его голос был хриплым, но нежным. — Я с тобой. Я не причиню тебе зла. И Вилле, сдавшись, прижался к подушке, позволив себе впервые за долгое время просто поддаться. Рагнар склонился ниже, его дыхание коснулось чувствительной кожи между бёдер. Вилле вскинулся, зажал зубами подушку, будто пытался удержать стон. Конунг действовал осторожно, будто боялся причинить боль — губы и язык ласкали омегу, а сильные пальцы медленно находили ритм, подстраиваясь под дрожь его тела. Смазка облегчала прикосновения, и всё, что ещё недавно казалось пыткой, становилось спасением. Вилле дышал неровно, хватал воздух рваными глотками, пальцы судорожно сжимали простыню. Его терзала вина, но Рагнар наклонился к нему ближе, шепча: — Ты не предаёшь Каира. Я лишь забираю твою боль. Эти слова, тёплые и твёрдые, пронзили омегу сильнее любого прикосновения. Всё напряжение, копившееся в нём, прорвалось — и он дрогнул, поддавшись волне облегчения, которое окатило его до глубины. Рагнар прижал его к себе, удерживая, пока дрожь не стихла. Сердце омеги билось быстро-быстро, как у загнанной птицы, но дыхание постепенно выравнивалось. Усталый, вымотанный, но освобождённый от мучительной тесноты в теле, Вилле закрыл глаза. Он не заметил, как заснул, уткнувшись в плечо Рагнара, прижавшись к нему так, будто искал защиты. Конунг долго смотрел на его лицо — теперь спокойное, почти детское, лишённое боли. В его груди зашевелилась тяжесть: он знал, что этот сон не принесёт омеге полного мира. Но этой ночью, хотя бы на несколько часов, он сумел подарить ему покой. — Вилле проснулся от собственного лёгкого вздоха. Носом он упирался в тёплую грудь Рагнара, слышал размеренный стук его сердца и ощущал тяжёлую руку, лежащую на талии. Рука держала крепко, будто даже во сне конунг боялся отпустить. Это было слишком близко, слишком… тревожно. Слишком не его. Осторожно, по миллиметру высвободив ладонь и талию из хватки, Вилле поднялся. Накинул плащ, вышел в серое утро. Лагерь спал. Море дышало тяжело и лениво, омывая берег. Солёный воздух щекотал лёгкие, напоминая о доме и о свободе. Вилле сбросил одежду и шагнул в воду. Холод сжал его кожу, но омега не дрогнул, вошёл глубже и, запрокинув голову, нырнул с головой. Волны смывали остатки ночи, сон, и странное ощущение тепла чужих рук, ещё жившее в памяти тела. Когда он вынырнул, вода струилась по его плечам, солнечные блики застревали на каплях, скатывающихся с длинных ресниц. Волосы, тёмные от влаги, прилипали к вискам и шее, кожа казалась белее на фоне морской глади, а каждая линия его тела обретала остроту, словно высеченная из камня. Он стоял по пояс в воде, стройный, сильный, с дыханием, что распарывало тишину утра. И вдруг нутро сжалось. Как будто взгляд — тяжёлый, острый, обжигающий — провёл по его спине. Вилле резко обернулся. Пустота. Только скалы, волны и крики чаек. Но сердце уже забилось быстрее. Он вышел на мелководье, вода стекала по его ногам, пальцы привычно легли на рукоять ножа. Вилле двигался бесшумно, обходя берег, словно хищник, чуявший добычу. И тень мелькнула. За скалой. Рывок. Сталь блеснула, утро взорвалось звоном клинков. Движения были быстрые, резкие — дыхание рвалось из груди, песок летел из-под ног. Они сцепились, тела ударялись друг о друга, сбивая дыхание, холодная вода взлетала брызгами от их рывков. Вилле атаковал яростно, будто от этого боя зависела вся его жизнь. Наконец он сбил противника, прижал к земле. Колени в песке, волосы липнут к лицу, капли солёной воды стекают по скуле. Его глаза, полные ярости и дикого блеска, встретились с глазами того, кто лежал под ним. И всё замерло. — Каир… — сорвалось с его губ, хрипло, как шёпот, который не должен был существовать. Перед ним было лицо, которое он искал ночами, тело, которое помнил наизусть. Вода текла по скулам Каира, обнимала его шею и плечи, делая его нереальным, как видение. Но это не был сон. Тишина натянулась между ними — тонкая, острая, как сталь ножа, застывшего в руке Вилле. И в этой тишине били сердца — два, в унисон, как тогда, когда они ещё были единым целым. Вилле сжал нож крепче, но пальцы дрожали — не от усталости, а от того, что разум отказывался верить в происходящее. Каир, лежавший под ним, дышал тяжело, грудь вздымалась, губы пересохли, а в глазах — та же боль, та же тоска, что в нём самом. — Ты… жив, — слова сорвались почти беззвучно, словно признание могло рассеять призрак. Каир чуть приподнялся, но Вилле навалился сильнее, удерживая его внизу. Лезвие блеснуло в утреннем свете, а море шумело, сливаясь с их дыханием. — Убери нож, — хрипло сказал Каир. — Почему я должен? — Вилле сорвался, голос его дрожал. — Где ты был?! Где ты был, когда я ждал, когда дети ждали?! Гнев, зажатый месяцами, прорвался наружу. Вилле швырнул нож в сторону и налетел на Каира кулаками. Удары падали в грудь, в плечи, в мокрый песок рядом. — Ты обещал! — кричал он, слёзы смешивались с солёной водой. — Ты клялся, что вернёшься! А я… я ночами не спал, я ждал, я боялся, что ты умер, что тебя нет! А ты… ты здесь… близко, у чёртовой Франции! Каждое слово резало, ломало его самого. Он бил, кричал, захлёбывался гневом и отчаянием. Каир не отводил взгляда, лишь ловил его руки, сжимал запястья, сдерживая силу. — Это не было моим выбором, — сдавленно выдохнул он. — Не моим… Но Вилле не слушал. Внутри него всё кипело. Он рвался из его хватки, снова и снова бросался, и они перекатились в воду. Холодный удар волны сбил дыхание, песок хрустел на зубах, волосы прилипли ко лбу. Они катились, сцепившись, и вдруг их борьба превратилась во что-то иное. В крик, в жадные прикосновения, в бешеное желание убедиться, что другой — живой. Вилле срывался на удары, на поцелуи, на укусы. Он то отталкивал, то вцеплялся, и каждый раз Каир отвечал, жёстко, властно, но с отчаянной нежностью, будто сам боялся отпустить хоть на секунду. — Я думал, что потерял тебя… — голос Каира сорвался на хрип, лоб коснулся виска Вилле. — Не смей! — Вилле закричал прямо ему в лицо, а в следующую секунду сам же вцепился в его губы, с ненавистью и любовью одновременно. Слёзы, соль, кровь и морская пена слились в одно. Их тела метались в воде, спина Вилле ударялась о мокрые камни, но он не чувствовал боли — только жар рук Каира, жёстких, жадных. Дыхание вырывалось обрывками, крики сменялись стонущим шёпотом. Он ненавидел его. Он любил его. Он хотел убить и в то же время раствориться в нём. Всё это — в каждой дрожи, в каждом движении, в каждом судорожном поцелуе. — Не отпускай… — выдохнул Вилле, уже захлёбываясь в собственных чувствах. Каир прижал его сильнее, горячее, будто запечатывал обет своей кожей, дыханием, каждым касанием. И море вокруг их ярости и страсти стало казаться лишь фоном к тому, что взорвалось внутри них двоих: годы боли, тоски и безумной, дикарской любви, не умершей ни в одном из них. Вода скрывала их от всего мира — плотная, вязкая, будто сама стихия решила оберечь их тайну. Камни под руками были холодными и шершавыми, но жар кожи мужа прожигал всё сильнее огня. Вилле обвил его талию ногами, впуская ближе, жаднее, словно боялся потерять даже на мгновение. Каир направил свой член в своего омегу, и тот охотно принял его, выгибаясь от ощущения наполненности и сладкой тяжести внутри. Пальцы Вилле соскальзывали по мокрым камням, мышцы дрожали от напряжения, а тело двигалось в такт жёсткому, но такому желанному ритму мужа. — Как же я скучал… — простонал он, крепче обвивая ногами Каира. — Я тоже, — ярл ответил низким рыком и впился зубами в его сосок. — Мой. Он развёл ягодицы мужа шире, и каждая новая волна удовольствия пронзала Вилле, как вспышка — то острая, то томительно растянутая, проходящая по жилам, как электричество. Он запрокидывал голову, обнажая горло, и на губах рвался стон, растворяющийся в гулком шуме воды. Губы мужа оставляли влажные поцелуи на груди, ключицах, на чувствительной коже сосков, и от каждого прикосновения тело омеги отзывалось дрожью. Вилле поднимался и опускался на нём, сам задавая темп — быстрый, отчаянный, полный жажды. Бёдра горели, дыхание рвалось, но глаза сияли единственным светом — счастьем быть здесь, в этих объятиях, растворённым до конца. Каир держал его крепко, словно боялся, что Вилле исчезнет в этом неистовстве. И в каждом толчке звучало обещание: ты мой, до глубины, до самого сердца. Их стоны сливались с плеском воды и глухим шорохом камня, а мир сужался до единственного — до их тел, переплетённых так тесно, что границы переставали существовать. — Тёплая, солёная вода тихо плескалась о камни, а вечерний свет уже начинал гаснуть, окрашивая мир в мягкое золото. Вилле лежал, укрывшись телом Каира, щекой упираясь в его грудь, прислушиваясь к ровному, глубокому биению сердца. Его собственное дыхание постепенно выравнивалось после недавней бури чувств, но усталость навалилась тяжёлым, почти сладким грузом. — Ты… изменял мне? — спросил он едва слышно, и в его голосе было не подозрение, а тихий страх, который он носил в себе все эти годы. Каир не ответил сразу. Он провёл ладонью по его влажным, спутанным волосам, задержал пальцы на затылке, притянул ближе. — Волк любит только одну волчицу всю жизнь, — произнёс он низко, почти шёпотом, так, будто это была клятва. — И я всегда был верен тебе, Вилле. Всегда. Грудь Вилле болезненно сжалась. Он прижался к нему крепче, словно хотел раствориться в этом тепле. — Тогда… где ты был? — его голос дрогнул. — Ты сам отправил меня к Рагнару, сказал — он защитит. А потом… тишина. Полгода. Я думал, ты мёртв. Каир медленно вдохнул, его руки сжались на спине омеги, будто сам вопрос причинял ему боль. — В тот день, когда на наш клан напали, я должен был вывести часть воинов к северному перевалу, прикрыть твой уход. Но засада… — он замолчал, взгляд его метнулся куда-то вдаль, в память. — Нас перебили почти всех. Я выжил чудом, но был тяжело ранен. Попал в плен к франкам. Полгода в железной клетке, словно зверь. Я не знал, жив ли ты, выжил ли ребёнок… — он сжал зубы. — Каждый день думал, что предал тебя. Вилле вскинул голову, их взгляды встретились — тёмные, полные боли и облегчения одновременно. — А как ты оказался здесь, у Франции? Каир чуть усмехнулся уголком губ, но в этом не было радости. — Бежал. Ночью. Когда началась стычка между их людьми. Убил стражника, ранил двоих, ушёл через леса. Шёл неделями, прятался, крал воду и хлеб у караванов. Я искал путь домой… и нашёл лишь море и твоё сердце. Вилле прижался к нему снова, горячая влага коснулась кожи Каира — то ли солёная вода, то ли слёзы. — Я ненавидел себя за то, что жил без тебя, — прошептал он. — Но я ждал. Каждый день. Каир крепко сжал его, губами касаясь его виска. — А… дети? — осторожно спросил он, будто боялся услышать. — Как… прошли роды? Вилле улыбнулся — устало, но по-настоящему. Его пальцы лениво скользнули по плечу мужа. — Старший родился в августе, — сказал он, глядя куда-то в сторону моря, но голос дрогнул. — А омежка… в сентябре. — Он выдохнул и тихо добавил: — Спасибо тебе за два чуда. Каир сжал его в объятиях сильнее, как будто боялся отпустить. — Это ты дал им жизнь, Вилле. А я… — его голос сорвался, — я прошу прощения за то, что меня не было рядом. — Ты здесь сейчас, — мягко перебил Вилле, прижимаясь лбом к его подбородку. — И я хочу домой. С тобой. И с нашими детьми. Каир закрыл глаза, вдохнул запах его кожи, солёной воды и чего-то родного, что не меняется с годами. Его руки легли на спину Вилле, согревая и защищая, и в этот миг море казалось им не холодным, а тихим и вечным, как сама их любовь.