разреши мне дотронуться

      — У тебя щёки совсем холодные. Я сколько раз говорил тебе носить шарф и шапку?              Хиори улыбается, а корочка на его губах, которая держалась из последних сил, всё же трескается.              — Это был семнадцатый, — почти с гордостью отвечает Йо, не в силах сдержать расползающиеся уголки губ в удовольствии.              По своей натуре Карасу — тот ещё мерзляк, вечно жалующийся на температуру ниже тридцати градусов, совершенно неподходящую для любого времени года. По его правильному мнению температура зимой обязана достигать как минимум десяти градусов, а всё ниже — катастрофа и смерть.              Правда, окружающее их белое полотно и пробирающий до костей мороз так не считали.              Хиори же неожиданно для себя нашёл зиму привлекательной не только из-за легальной причины пропустить тренировку, но и ещё одним поводом позвать Табито погулять по впервые за долгое время заснеженной Осаке.              Чужие розоватые уши, забавно выглядывающие из-под прядей волос, ведь Карасу сам не следует своим заповедям и не носит шапку; шмыгание носом, периодически прерываемое жалобами на погоду; тепло его ладоней, когда они случайно сталкиваются ими. Всё это — небольшие, но значимые причины вытащить Карасу на улицу.              — Я что, похож на твою мать? — бурчит Табито, вопреки всему вынимая из сумки второй шарф.              — Не дай бог. Больше никогда так не говори, — с чистым ужасом в глазах шепчет Хиори, приподняв подбородок. Ловит взглядом озадаченное выражение лица Карасу, которое тот тут же прячет.              У Табито уютные руки, в которые хочется закутаться с головой так же, как и в этот шарф, отчего-то пахнущий чем-то терпким. У Табито тёплые — даже горячие — ладони, обжигающие нежную кожу на шее Хиори каждый раз, когда кончики пальцев случайно касаются её. В такие моменты в мысли Йо прокрадываются многочисленные сожаления — о всяком.              В основном, конечно, о том, что это вспыхнувшее теплом мгновение настолько мимолётно и мало ощутимо, что опасно ненароком попросить больше. Тепла, прикосновений, всё вместе — непринципиально.              Карасу Табито — в общем-то весь какой-то комфортный в своём тяжёлом пальто до щиколоток, взлохмаченными волосами и перманентно недовольным выражением лица. Хиори думает, что очень хотелось бы попробовать и другие его эмоции на вкус, ведь до сих пор Карасу Табито для него — сплошная загадка. Не покрытая мраком, конечно, но белой пеленой точно.              — Хватит на меня так смотреть, придурок, это стрёмно, — доносится до ушей Хиори ворчание.              Он хлопает глазами, понимая, что шарф уже на нём, закрывающий половину лица вместе с ушами, а Карасу ждёт от него хоть какой-то реакции. Неловко-то как.              И решает сказать самую тупую вещь в своей жизни, движимый, видно, непонятным желанием выставить себя ещё большим дураком:              — У тебя это… уши красные. Давай погрею?              Лицо Карасу делается нечитаемым, как если бы перед ним разворачивалась совершенно неважная картина, вызывающая смешанные чувства своей нелепостью.              Впрочем, так и есть.              — Не стоит, мне не холодно.              У Хиори сводит скулы от стали в чужом тоне и очевидного вранья. Не холодно ему, конечно. Сам же еле сдерживает стук зубов и кутается в шарф пуще прежнего.              Всегда он так: сначала бессовестно дарит комфорт и умиротворение, как с этим несчастным шарфом, а потом, когда Йо закономерно хочет отдать что-то взамен, внезапно обнажает клыки.              Он вдруг понимает, о каком холоде зимой говорил Табито.              Хиори считает, что это ‐ ужасная несправедливость. Карасу хочется отдавать много, огромными объёмами, всё до последней капли, вагонами и маленькими тележками. Хочется свободно прикасаться, говорить нелепости, чувствовать терпкую и одновременно сладкую смесь запахов, которую он выучил наизусть спустя семнадцать попыток. Хочется знать все оттенки его недовольства, все небольшие изменения в лице. Хочется знать, о чём он думает.              Хочется быть ближе.              Однако Карасу переводит тему, говоря, что хочет кофе, и Хиори остаётся лишь молча идти за ним.       

      ***

             Замёрзшие щеки обдаёт теплом.              В доме Карасу в любое время года хорошо, но зимой — особенно. Хиори не до конца понимает почему, но по приходе в его дом краски как будто становятся на полтона ярче. Возможно из-за новогодних гирлянд, которые вывесила сестра Карасу, только учуяв в воздухе флёр приближающегося праздника — для Хиори это стало чуть ли не открытием, ведь в его доме, кажется, запрещены любые краски, кроме чёрного и белого. В цвет футбольного мяча. Возможно из-за частого запаха выпечки, ведь его бабушка, оказывается, далека от концепции «правильного» питания, которую родители Хиори всю жизнь ему навязывали.              Возможно из-за Карасу, которого привычно видеть в спортивной или школьной формах, но никак не в домашней. Тёплого, как этот дом. Пахнущего корицей. Уставшего после долгого учебного дня.              Прямо как сейчас — когда они разделяют одну песню в наушниках на двоих, но каждый занимается своим делом. Карасу, кажется, делает домашнее задание, а Хиори играет, иногда поглядывая в чужую тетрадь. Отмечает отсутствие умных мыслей и наличие каракуль разной степени корявости и обратно уходит с головой в любимый шутер.              Карасу много учится — сделал он такое умозаключение ещё в прошлом учебном году. Это Хиори каждый раз, оказываясь у него дома, просиживает штаны за шутерами (казалось бы — какая разница, в чьём доме играть. Но она была — сидела под боком и решала задачки по математике). А Карасу учится. При виде этой картины каждый раз вспоминалось давнее откровение — о том, что Табито нужно много времени, чтобы успевать в учёбе, спорте и личной жизни. И каждый раз оно вызывало в груди знакомое чувство вселенской нежности.              Но сейчас было что-то не так. То ли задачки попались уж слишком сложные, что Карасу битые полчаса над ними чахнет, то ли внутренние конфликты оказались ему не по зубам. Вместо чисел он вырисовывал круги по краям тетради — забавная привычка крепко задумавшегося Карасу.              Ну, ладно, это не его дело.              Песня успевает смениться раз пять, как Хиори слышит рядом с собой не привычный еле слышный скрип карандаша о бумагу, а шуршание одежды и тяжёлый вздох, как если бы Карасу только что пришёл после тяжёлой смены.              Тот зачем-то ставит трек на паузу и вынимает наушник. Они проводят некоторое время в абсолютной тишине, той, которая со временем начнёт давить. Вежливо давить, конечно, но настойчиво, начиная с тяжести в грудной клетке.              — В детстве отец, чтобы научить меня плавать, кидал в воду и ждал, пока я сам всплыву, — вдруг начинает Карасу, незаинтересованно рассматривая ногти. — Возможно поэтому я избегаю глубоких водоёмов. Это не значит, что я боюсь воды.              Хиори тупит в экран телефона, не до конца понимая, как реагировать.              — Ты хочешь, чтобы я тебя поддержал, или…              — Ни за что. Только попробуй. Я уйду.              — Это твой дом.              — Неважно.              Они снова замолкают.              Тот тяжело вздыхает, но уже протяжно и чуть ли не со свистом. Хиори хотелось бы вернуться к началу разговора и посчитать, сколько раз Табито выдохнул. Да так, будто только что закончил сложнейший за всё время матч в шутере.              — Две недели назад я разрыдался из-за упавший ручки, как дитя малое.              Это бьёт сильнее, чем Хиори мог когда либо предполагать. Одна лишь мысль о расстроенном Карасу вызывала иррациональное чувство беспокойства, как если бы на него шёл грузовик, а он не мог сдвинуться с места, имея при этом две здоровые ноги и контроль над ситуацией.              Впрочем, никаким контролем над ситуацией даже не пахнет. Карасу откладывает тетрадь с ручкой, отобрав у себя, кажется, единственный спасательный круг.              Его пальцы неприятно подрагивают.              — Я много думал о… — Карасу отворачивается от Хиори, и тому приходится наблюдать лишь часть его лица, — разном. В основном о том, что мне недостаточно знать твои слабые стороны.              Йо мысленно напоминает себе дышать. Потому что откровения Карасу, оказывается, интереснее любой занимательной игрушки. Полное погружение, так сказать. Как если бы он надел VR-очки.              — Тебе нужно знать и мои. Мы же, типа, друзья.              Хиори глупо моргает. На экране его телефона красным высвечивается поражение.              Его команда проиграла, прострелив последнему тиммейту череп.              А в череп Хиори бьётся осознание: Карасу Табито, самый смелый и удивительный человек в мире, которого он знает, боится близости.              — Я не очень люблю чужие прикосновения: их сложно контролировать. Как вода — ты никогда не можешь знать наверняка, что оттуда вылезет.              Вот как.              Вина ощущается гадко. Не та вина, с которой он живёт бок о бок уже шестнадцать лет, — привычная, ноющая, навязчивая. Которая каждый день напоминает о своём существовании горечью на корне языка. Которая спазмирует ему горло каждый чёртов раз при виде футбольного мяча.              Сейчас по-другому. Сейчас он хочет спрятать наверняка горящее лицо и больше никогда не попадаться под пытливые глаза Карасу. Никогда в жизни.              Хиори не хочет забирать безопасность у Карасу своими действиями. У единственного человека, с которым он, Хиори, чувствует себя хорошо. Как на необитаемом острове посреди пустоты, где его точно оставят в покое.              Ему стоит перестать хвататься за Табито как за спасательный круг.              Разобрать захламлённый разум, расставить всё по полочкам. Рационализировать свои чувства и эмоции, распределить по категориям. Разжевать свои желания. Карасу ему не помощник.              Карасу никогда не будет ему помощником, никогда не поставит собственноручно на ноги, никогда не распишет ему план действий на десять лет вперёд.              Никогда не будет ему родительской фигурой, что так прочно засела в его, Хиори, голове. Никогда не будет матерью, которая с ложечки кормила его протеиновой смесью. Никогда не будет отцом, который заставлял отрабатывать один и тот же приём до посинения.              Но Табито будет рядом. И эта мысль улеглась в голове спокойно и легко. Сама нашла своё место на полке, сама себя переварила.              Табито будет рядом, и неважно, разделят ли их в будущем университет или вовсе другой континент.              Тот, тем временем, после долгого совместного молчания, потихоньку возвращается в прежнее состояние. Хиори почти видит, как он собирает самого себя по кусочку, возвращая на лицо прежнюю серьёзность.              — Делай с этим что хочешь.              Карасу даёт ему свободу действий. Самостоятельность.              А Хиори, сам того не понимая, забирал его право на личное пространство в попытках сблизиться.              И это осознание ещё неделю будет болезненно жечь ему уши.              Впрочем, неделя — далеко не вечность.              — Подожди меня, пожалуйста, — шепчет Хиори, не в силах адекватно сформировать свою мысль. Красноречивость, всё же, больше идёт Табито.              Он откладывает телефон в сторону — почти что шаг в пропасть — и цепляется за чужой взгляд. За год дружбы он всё же может похвастаться некоторыми успехами в разгадке Карасу Табито: например, Хиори точно знает, что за строгим фасадом скрывается не то чтобы хрупкость, но непрочность. Болезненность, возможно.              Но всё меняется:              — Ха! Ещё чего. Это ты меня догоняй, болван, — отвечает тот с кривой ухмылкой. Последний слой, последний кусочек — искрящаяся во взгляде самоуверенность. Характерная черта Карасу Табито, без которой он не был бы собой.              Хиори растерянно улыбается. Он долго смотрит точно в глаза Табито, пытаясь донести до него что-то.              Рука сама тянется к теплу — к подрагивающим пальцам Карасу. Аккуратно, боясь спугнуть атмосферу строящегося по кирпичику доверия, Хиори берёт чужую ладонь в свою.              Почти как обещание, закреплённое клятвой на мизинцах, парень легко сжимает чужую руку. Как если бы передал секретный сигнал, значение которого известно только ему.              Карасу принимает этот сигнал, сжав руку в ответ.              Никто больше не нарушает тишину.              И Хиори, наконец, может выдохнуть с облегчением. Впереди ещё много времени и, наверное, впервые он хочет надеяться на будущее.              Впервые верить, что что-то изменится.