Пламенный жар

      Пень, на котором она сидела, оказался гнилой в середине и пахнул затхлой водой, когда устроилась поудобнее, поджав под себя колени. Солнце било сквозь листву, дробилось пятнами по земле и плечам. Комары неслись над головой ровным писком.       Рика Байцер в шестнадцать лет выглядела как-то по-другому, чем ещё весной, в свои ещё пятнадцать. Щёки чуть втянулись, тень от губ стала строже, глаза — серые, почти выцветшие — смотрели с подозрением на всё подряд: на лес, на верёвку в руках, на собственные пальцы. Опять испортила «вісімку».       — Знову! Бодай ті вузли спопеліли…       Рика оглянулась. Никто не слышал. За кустами хлопцы играли у кручи в ножики, где-то далей, у костра, Яруся Маркович пела «Ой у лузі червона калина» вполголоса, лениво, будто не про отвагу, а про малину в их компоте.       Рика достала из кармана синей пластунской сорочки мятую пачку «Винеты» — не настоящих, конечно, а самокруток, выменянных у Павла Олийныка за две пастилки из аптеки. Папиросы пахли соломой и горечью. Закурила дрожащими руками. Тихо зашипело.       — Нікому ж не скажеш, — пробормотала Рика сквозь зубы. — Все зразкові… всі правильні…       Пролесок под Яремчем казался диким, но ухоженным. Тут недавно проходили поддатые хлопцы, оставившие за собой два обрывка газеты и железную пуговицу. Местность знала грязные мыски ботинок, звуки ночных песен, запах тушёнки и скользкого, с налипшими травинками мыла.       Верёвка снова выпала из рук. Рика вздохнула и положила её на колени. Из головы не выходил один вечер — давно уже, в двадцатом, когда она была десятилеткой с двумя чёрными хвостиками и ещё боялась темноты. Тогда к ним приехал Лесь. Брат. Настоящий. В потрёпанной шинели, с рукой на перевязи, пахнущий больницей. Он ничего не говорил вначале, только пил воду стаканами и молчал.       — Сюди, мала, я тебе навчу, — сказал однажды и вытащил из своего вещмешка кусок верёвки. — Не на забаву, а шоб пам’ятала.       Лесь плёл левой рукой, ловко, будто и не была правая изломана. Рика тогда глядела на него снизу вверх, раскрыв рот, как на святого. Мать поила Леся травами, закуривала ладан, шептала ночью над подушкой — всё без толку. Он спал беспокойно, будто раненый зверь. А потом… исчез. Уехал в Лазещину, в дедово село, и пропал. Уже семь лет как.       Рика стряхнула пепел на сухие листья и закурила вторую. Всё было — словно в кино. Только она — не зритель, Рика Байцер тоже чему-то да учится. Вяжет, значит. Получит значок — «спритна господиня». Хотя «спритною» она себя сегодня не чувствовала. Слишком много леса, слишком много воспоминаний.       — Рико! — позвал кто-то сзади, голос был с хрипотцой, знакомый. — Ти що там? Йдемо, пшеницю варити будем!       Рика быстро потушила папиросу, наступила на неё подошвой ботинка и поднялась. Лес зашумел под ветром, оглянулась на пень, где ещё колыхалась верёвка. Потом задрала голову к небу — ясному-ясному, и пошла туда, где уже звенели ложки о котелки.       Костёр трещал сердито, сыпал искрами в сторону спины какой-то девчонки, что всё не могла развести примус и уже в пятый раз плескала воду в кастрюлю. Пшено кипело у края, пускало мутные пузыри. Рядом вяло ворочались ложки, котелки, походный топорик лежал на пне. Пахло дымом, луковыми очистками и потом.       — А м’ясо де? — Павло Олийнык воздел свою деревянную ложку, как хоругвь. — Я без м’яса не їм. То не обід.       — М’ясо, кажеш? — голос у провідника, Славка Деркача, был мягкий, почти ласковый, но лицо — как у учителя латыни. — То, Павле, бери ніж, іди в ліс та вполюй кабана. Але попередь, щоб ми знали, коли тебе ховати.       Смех прошёлся по кругу лёгким ветром. Павло фыркнул, но замолчал. Рика опустилась на бревно рядом с Романом. Его локоть чуть касался её рукава.       — Ромцю, — сказала тихо, будто случайно. Он не ответил, только усмехнулся в сторону огня. Был Роман светловолос, с родинкой на шее, вечно щурился на солнце. В детстве наверняка рос тихим, теперь же притворялся бойким.       Дым щипал глаза, Рика зажмурилась, отвернулась. В этом костровом мареве Роман вдруг заговорил:       — Колись, — начал он, вытянув ноги и глядя поверх пламени. — Тут ходив сам Довбуш. В лісі, десь тут, є його печера. Він у ній ховався від ляхів. Кажуть, мав чоботи, в яких за ніч минав десять миль. А ще — камінь, що вогнем палав, як серце.       — Та ну! — Рика хлопнула себя по колену и округлила глаза. Она знала ту легенду с семи лет, но сейчас было всё равно. Главное — голос. Вкрадчивый нежный голос, что рассказывает только ей.       Роман наклонился ближе, дыхнул луком и чем-то, что пахло, как настойка из аптеки.       — Після відбою… — прошептал Рике на ухо. — Прийди в папороть. Біля проліска, де пеньок. Сам знаєш який.       Он откинулся назад и как ни в чём не бывало подбросил в костёр щепку.       Рика с полминуты молчала. Потом так же шёпотом, едва шевеля губами, ответила:       — Добре.       И села ровно, как на линейке. Пшено в котелке булькало, ложки стучали, девчонки заваривали в кружках чай с чабрецом. Где-то в траве пел кузнечик, и оттого ожидание казалось громче.       А Рика уж знала: пойдёт. Пойдёт в ту папороть, где всё пронизано сыростью и соком, где никто не услышит, как заходится сердце.       Палатка держалась на двух кривых шестах, натянутых верёвкой, что уже один раз провисала под дождём. Внутри было душно и тесно, запах чужих ног, хвои, мыла и пшённой каши сбивался в один общий сонный пар. Девчонки дышали поверх друг друга, кто-то всхлипывал сквозь сон от тоски по дому, кто-то ворочался.       Рика лежала на боку, глядя на край брезента. Время ползло. Сначала думала, что не дождётся. Затем — что проспит. А теперь просто слушала, как шуршит ночь.       Роман. Сколько уже было с ним? Ещё весной помог ей сшить тканевый кошик для конкурса. Он же объяснил, как правильно распалить костёр с одной спички. Подарил парочку цукерок за то, что не заплакала, когда пан Деркач сделал выговор всему гуртку за забытый топор.       Рика тогда сидела в шалаше, щупала колени сквозь юбку, и вдруг рядом возник Ромцю. Просто сел и молчал. Молча дал карамельки. Слишком серьёзный для своих семнадцати, слишком красивый, чтобы не нравиться.       Рика прижала ладони к груди. Сердце билось. Что значило — быть жінкою? Мать про это не говорила. Только раз сказала — «будь тиха, мов травичка, шоб ні жоден не топтав». Но Рика не хотела быть травой. Она хотела знать.       Накинула курточку, просунула ноги в ботинки, выскользнула из палатки, не разбудив никого. На запястье дрожала тонкая нить браслета из шнура.       Ночь в лесу жила отдельно. Пролесок был звёздным — свет шёл не с неба, а будто снизу, от влажной травы. Папороть стояла чёрной стеной, кто-то неведомый расчертил ею воздух.       Рика шла и вспоминала мамины шепотки:       — Щоб не пропасти в ночі, щоб серце не скаламутилось, йди з молитвою, не озирайся…       Смешно. Рика не верила, но повторила про себя. Просто чтобы хоть что-то звучало, кроме стука крови в ушах. Ветер тихо качал деревья, земля под ногами была мягкой, где-то вдали ухнул филин. Или показалось.       Рика дошла до того самого пенька. Дальше начиналась кромешная папороть. Рика остановилась, сделала вдох. И шагнула вперёд, туда, где ночь пахла сосной, тайной и чем-то ещё — новым.       Роман стоял у пенька, будто всё это было запланировано не с вечера, а заранее — с весны, с самого первого её неуклюжего костра. Свет звёзд едва касался его лица, но Рика различала изгиб бровей, прищур, тот самый родимый знак под ухом.       — Ти знаєш, — сказал он, чуть улыбаясь. — Чому дурні вірять, що папороть цвіте?       Рика ничего не ответила, лишь склонила голову.       — Бо хочуть, щоб хоч щось у світі сталося чудом. Хоча б раз. Навіть у лісі, навіть уночі.       Роман коснулся её плеча, потом щеки. Пальцы были горячие и сухие. Он поцеловал её — резко, почти как укушенное яблоко. Ладонь скользнула под курточку, на грудь, сквозь сорочку. Движения были нетерпеливы, сжатые, словно боялся, что передумает. Рика вздрогнула, но не отстранилась. Потом почувствовала, как он тянет за подол юбки, за пояс. Она зажмурилась, холодная трава щекотала икры. Было больно и почему-то страшно. Роман начал резко, неловко, Рика ощутила, как тягучая влага побежала по внутренней стороне бёдер. Роман двинулся пару раз, а потом замер, закусил губу и стыдливо отвёл взгляд в свете множества белых звёзд.       — Ти… не можеш нормально, чи що? — вдруг сказал, отпрянув. — Я ж не з дерева.       Рика не расслышала как будто его жестоких слов сразу. Понимание пришло потом. Села, натягивая на себя подол, юбка была влажной. Роман уже застёгивал ремень, стоял, ждал объяснений.       — Це ж не я винна, — пробормотала Рика.       Роман пожал плечами.       — То ти подумай, чого йшла.       И ушёл — не броском, не сердито, а словно всё уже произошло и дело решено.       Рика осталась сидеть. Затем встала, пошла к ручью. Юбка прилипала к бёдрам. Она не плакала, лишь сильно кусала губу, чтобы не вырвалось что-то глупое и жалкое.       Ручей был ледяной. Рика опустила юбку в воду, тёрла камушком, как в детстве, когда запачкала платье на конюшне. На белье — пятно. Небольшое, но не выстирать словами.       — Дякую, мамо, — шепнула себе под нос. — За «Пласт», за «пам’ятай честь пластуна», за вузлики й табори…       Где-то над головой пропищала сова. Рика выжала юбку, повесила на ветку, села на валун и посмотрела в небо. Звёзды были такие же, как днём.       Знала: завтра она не скажет никому. Ни про папороть, ни про позор. Только ещё плотнее завяжет свой вузлик на поясе — и выучит новый. Чтобы получить значок.       Палатка встретила Рику тяжёлым запахом — сырости, тел и мокрой травы. Бесшумно пробралась к своему уголку, стараясь не наступить на раскиданные пледы. Её колотило. Юбка, не досохшая после ручья, прилипала к коже, как леденец к пальцам. Рика свернулась клубком, укрылась до подбородка.       Рассвет подбирался из-под деревьев на цыпочках. Лес становился розоватым, шуршащим. Где-то щёлкнула ветка. Ветер вздохнул.       Рика вытянула из вещмешка записную книжку в кожаной обложке и карандаш. Написала скороговоркой, почти не думая:       «1:0, перший раз — не залік. Папороть не цвіла. Висновок: не ходити вночі за хлопцями без ліхтаря і розуму. Але й не жалітися. Бо сама винна. Бо хотіла».       Рика закрыла книжку, сунула обратно. Вытерла лицо рукавом. Заснула только под утро, и то наспех, словно из жалости к себе.

***

      Начало декабря морозило ступни и кончик носа. Синее небо над Львовом, воздух колкий, хруст ботиночков на морозе. В квартирах топили плохо. Рика натягивала чулок, прыгая на одной ноге. В комнате пахло пудрой, яблоками и сушёными травами.       — Тобі не холодно з тими вікнами? — спросила она Катрю, которая сидела у зеркала и завивала локон щипцами.       — А мені має бути тепло, коли я наречена, — томно сказала та и подмигнула своему отражению.       — Ну-ну. Потім ще будеш мені розповідати, як «тепло» з дітьми о третій ночі.       Катруся фыркнула. С её плеча соскользнул фланелевый халат, а с ушей свисали новые серёжки от нареченого. Через месяц свадьба. Свадьба, белый капелюшок… Рика едва не усмехнулась — всё это казалось безумным театром.       В кухне зашуршала мать, что снова развешивала по дверям гуцульские обереги — засушенные коренья, ленточки, крапивку в мешочках.       Бормотала себе под нос:       — Щоб нечисте не зашло. Щоб дівка не втратила долю…       Рика накинула пальто, захлопнула за собой дверь, не дослушав. На лестнице несло капустой и углём. Дом на Сербской стоял с конца восемнадцатого века — три этажа, каменная лестница, тяжеленные двери. Напротив — площадь Рынок, где теперь толклись в основном военные, чиновники, польские полицейские.       Город казался другим. С весны натянулись флаги, вывески стали на польском. На улицах появились таблички «Tylko dla Polaków». Некоторые учителя теперь делали замечания за лишние слова.       В 1927-м никто уже не верил, что Львов снова станет украинским. В газетах — убийства, в трамваях — разговоры о выборах, где побеждали чужие. А Рика просто шла в гимназию. По плитке, мимо хлебной лавки, мимо торопящихся разномастных людей. Рика засунула руки в карманы, втянула голову в воротник. Знала, что на математике её снова спросят. Знала, что не сделала домашнюю. Знала, что жизнь, в общем, будет продолжаться. Даже если папороть никогда не цветёт.       Гимназия была серой и строгой, с гранёными колоннами и высокими выбеленными потолками. Полы скрипели даже у осторожных. Плакаты с таблицами склонений в пропахшем мелом и чернилами классе висели под углом, указывая словно бы в сторону Варшавы.       — Рикусь! — подруга с косой хлопнула её по плечу. — Маєш шпаргалку з латини?       — Латина — то вже твоє кохання, — отмахнулась Рика, пробираясь к своей парте.       Она села рядом с Остапом Ломицким. Бледный, с тонкими чертами лица, в чернильно-чёрной форме. Волосы прилизаны, нос тонкий, ногти всегда аккуратно подрезаны.       — Боже, пане Остапе, чи дозволите панночці сьогодні списати задачку? — шутливо пропела Рика.       Остап усмехнулся.       — Для панночки — хіба що за умови ідеологічної перевихови.       Они дружили уже несколько лет. Он пришёл в их класс, когда заболел один из сыновей директора, и место освободилось. С тех пор сидели рядом, плавали вместе в гимназийной секции, иногда читали стихи под каштанами.       Но в последние месяцы Остап был другим. С ним шептались в коридорах. В портфеле торчали уголки листовок — обрывки с тризубами и заголовками вроде «Україна понад усе». Он рисовал карикатуры на учителя истории, который с придыханием цитировал польских королей.       В столовой Остап садился напротив неё, отламывал кусок булки и говорил:       — А твій брат, той Лесь… Він же був серед стрільців? З Коновальцем?       Рика кивала неохотно. Мысли о потерянном брате — не тема для болтовни. Но Остап смотрел на неё так, будто она носила в кармане карту будущей Украины.       — Я знав, що в тебе кров правильна. А от тепер треба діяти. Бо польська школа — то їхня в’язниця, — шептал он, отхлёбывая компот.       Пока ждали учителя, гул голосов становился всё громче, но внезапно стих — в дверях появилась пани Врубель, их классная дама, высокая и жилистая полячка в тугом тёмном костюме, с сухим и твёрдым лицом, поджатыми губами.       — Прошу всіх лишитися на місцях, — с акцентом, но чётко произнесла она, и даже те, кто уже собрался вытаскивать тетради, послушно замерли.       Врубель медленно подошла к кафедре и извлекла из портфеля охапку тонких, серых листовок. Листки шуршали сухой кукурузной шелухой.       — Хто отримував ці брошурки? — строго обвела взглядом класс. — Рęką ucznia tej szkoły поширено сепаратистські матеріали. Państwo polskie цього не потерпить.       Некоторые головы опустились. Остап не дрогнул, лишь лениво потянулся и, не дожидаясь вызова, встал. Молча вышел к доске. Тонкий, чуть сутулый, с заправленным небрежно воротником сорочки.       — Це ви писали? — Врубель ткнула линейкой в листовку.       — Так, — ответил Остап, глядя ей прямо в глаза. — І малював також я.       — Протягніть руки, — спокойно, почти торжественно сказала она.       Остап с лёгкой ухмылкой подал запястья. Щёлк. Щёлк. Щёлк. По деревянной поверхности линейки, должно быть, стекала кровь, но Врубель продолжала, отмеряя жестокий такт. Кто-то зажмурился, кто-то тихо охнул.       Рика закусила губу. Сердце колотилось пойманным голубем.       — Це заборонено… — прошептала она, поднимаясь. — Ви не маєте права бити учнів!       Врубель резко повернулась к ней, как на шарнире.       — Сядь, Байцерівно. Не ти тут учителька.       Рика медленно опустилась на место. Остап, не моргнув, вернулся к парте. Его запястья были иссечены.       — На, — прошептала Рика и протянула ему свой вишнёвый носовой платок с вышивкой.       Взял, не глядя, прижал к запястьям. Кровь просачивалась сквозь ткань. Остап молчал.       — Як ти завтра з цим плавати будеш? — спросила с тревогой Рика.       — Плавати — то не писати, — отмахнулся Остап, а в уголках его губ дрожала слабая и больная улыбка.       На следующее утро Рика проснулась с тяжестью в груди. Водянистый свет зимнего рассвета пробирался сквозь занавески, оставляя на полу лоскутное сияние. Соревнования, её первый заплыв. Вчерашняя сцена с Остапом всё ещё отдавала во рту горечью.       — Не забудь, — сказала мать за завтраком и, шмыгнув носом, положила перед Рикой крошечную тряпичную куклу, перевязанную пучком сушёного чебреца. — Це від зурочення. Бабця твоя з такою в поле ходила.       Рика кивнула, взяла оберег, хотя, конечно, не верила ни в какой сглаз, ни в силу льняных куколок.       На уроках она не слушала ни пани Кравец, что разбирала Пруста, ни математика, что бубнил о логарифмах. Всё думала: как бы не сбиться с дыханием, как не потерять ритм, как не поддаться панике на середине дистанции. В голове проносились имена: Лара, Марта, та светловолосая Марыся из параллельного класса, у которой был абсолютно «рыбий» стиль. Всё представлялось сжатыми долями секунды.       После последнего звонка Рика забежала домой, переоделась в гимнастическое платье, взяла полотенце и встретилась с Остапом на углу у аптеки Домса. Он стоял, прислонившись к витрине, с повязками на запястьях и чуть рассеянной улыбкой.       — Ходімо, чемпіонко.       По дороге Остап рассказывал какой-то анекдот про профессора и медведя, но Рика не слушала — всё смотрела на белые бинты, что едва удерживали кровь от новых подтёков.       — Ти певен, що можеш плисти? — тихо спросила она.       — А що, кров не тоне, — опять отмахнулся. — Ти краще про себе думай. Я чув, Марися вчора новий рекорд встановила на тренуванні.       Рика мотнула головой, однако ощутила, как в животе что-то неприятно сжалось. Марыся, конечно.       Они вошли в душное помещение с глянцевой плиткой, за стеклянной перегородкой плескалась вода. Где-то хлопали дверцы раздевалок. Начиналось.

***

      Рика стояла у мраморной скамьи в раздевалке и туго натягивала шапочку на убранные в узел волосы. Купальный костюм плотно обтягивал тело, не скрывая ни плеч, ни чёткой линии ключиц, ни бёдер, которые — как она с досадой отмечала — были куда круглее, чем у изящной Марыси.       — Ти зможеш, — пробормотала Рика себе под нос, щёлкнув резинкой шапочки.       Вышла к бассейну. Воздух был тяжёл от хлорированной сырости, вода поблёскивала жидким стеклом. Судья подал команду готовиться. На стартовой дорожке Рика напряглась, как струна.       — Увага! — свист.       Она рванула с тумбы в воду. Плеск, рывок, вытянутое тело разрезает волну. Рика гребла резко, с расчётом — три взмаха, вдох. Брызги в лицо, боль в плечах, но не сбивалась. Первые двадцать пять — уверенно. Поворот — хорошо. Вторая половина — труднее. Слева слышался хлюп — Марыся. Справа — пусто. Значит, держит.       На последних пяти метрах Марыся неожиданно вынырнула вперёд. Подрезала, словно специально плеснула водой в глаза. Рика дёрнулась, сбилась, ударилась пальцами о край бортика на миг позже.       Тренер объявил: Марися — перша, Аурика — друга.       — Вона ж мене підсікла! — вспыхнула Рика, дрожа от воды и обиды. — Це нечесно, пане Грабовський!       Тренер, в сером свитере с мокрыми пятнами, пожал плечами.       — Не плач, Байцер. То не балет, то змагання. Треба швидше плисти, а не ображатися.       Рика отвернулась. В душе стояла под ледяной струёй, стискивая губы, чтобы не выругаться. Потом оделась, наскоро намотав шарф поверх ещё влажных волос, и вышла на улицу.       Снег хрустел под ногами. На углу, за кондитерской лавкой, прикурила папиросу. Дым щипал глаза. Рика затянулась и с горечью подумала, что мать, пожалуй, была неправа: кукла-оберег не годилась на такие случаи.       На улице уже смеркалось. Сырой воздух декабря напитывался угольным духом печных труб, и фонари пускали по мокрым камням тротуаров пятна тусклого янтаря. Рика стояла, закутавшись в пальто с облезлой меховой опушкой. Третья папироса дрожала в пальцах, обожжённая гильза то и дело прилипала к губе.       — Га, Байцер, а я тебе по диму почув, — прозвучал знакомый голос.       Остап подходил неспешно, с рукой в кармане, другой держа тетрадь под мышкой. Шапка его сбилась набок, волосы такие же влажные, как и у неё. Рика подняла на Остапа недовольные глаза. Он усмехнулся.       — Знаєш, я все-таки виграв. Ти б бачила.       Рика лишь стряхнула пепел и отвернулась. Папироса затухала. Остап, недолго думая, достал свою и прикурил от её огонька. Молчали. Потом он протянул руку:       — Куплю нам пунш. Тобі потрібен цукор у кров.       У уличной тележки на Гродской, в деревянные кружки им налили горячее варево, от которого щипало ноздри. Пар поднимался спиралями, словно дым от кадильницы. Рика сделала глоток.       — А ці твої листівки… ти сам їх пишеш? — спросила она вскользь.       Остап вздохнул, будто ждал вопроса:       — Не я. Поки що ні. Є в нас курінь — «Червона калина». Тільки для своїх. На зборах читаємо статті, малюємо карикатури. Донцов — знаєш такого?       Рика пожала плечами.       — Ну так на, — он вытащил из тетради тонкую перепечатку на шершавой бумаге. — Це його. Про націю і дух. Почитай. А хочеш — сходи зі мною. Там не нудно. Вірші читаємо, іноді гітару приносять.       Рика не ответила. Бумага была мятая, с пятном чая. Она сунула её во внутренний карман пальто.       — Подумаю, — сказала.       Поздним вечером, уже дома, Рика сидела на кровати, завернувшись в одеяло. В комнате пахло еловыми ветками — мать развесила их под иконами, «шоб злі сили не лізли». На письменном столе лежала записная книжка. Рика откинула последнюю страницу, вытащила карандаш.       «Вода — холодна. Марися — відьма. Донцов — бурмоче про честь. Остап — герой із зап’ястями в клапоть. Пунш — гарячий, як кров у втомленої пластунки. Мати — шепоче змови на ляльку. Я — читаю прокламації і мрію втекти в папороті знову».