прости, мир

когда врать стало так больно? больно только физически, душевно — неприятно. вранье всегда варьировалось вокруг Джисона, всю его сознательную жизнь. он врал в детстве, пряча царапины на коленках после падения с велосипеда, врал, говоря что ему не больно, когда эти же царапины покрывали зеленкой (никто не дул на его раны, лишь воображаемые друзья-драконы), врал, когда говорил что любил обоих родителей, врал, когда говорил что любил родителей. но это детство. детство никогда не было для Джисона чем-то искренним. он никогда не был в искренности, никто не обучал. а вранье было, сполна и даже через чур. во взрослой жизни стало тяжелее. его вранье больше не могли распознавать по одному лишь взгляду, наверное, потому что Джисон вообще старался на людей не смотреть. и не разговаривать. да и в целом в обществе не хотелось находиться. он лгал каждому, даже в простых вещах, которые не имеют значения в его жизни. а вообще, имеет ли жизнь Джисона смысл? он подумает позже, если удастся не солгать хотя бы в этом простом обещании самому себе. ———————————————————————— юноша, что шел домой с очередной прогулки, думая лишь о том, как сильно ему не хочется возвращаться туда, что обычно принято называть домом. но Джисон лгал, когда говорил что шел домой. он шел в небольшую комнату общежития, где его не то, чтобы ждала, скорее дожидалась его мать. «когда это всё закончится?» — пронеслось в голове парня отчетливым и усталым голосом, который перебил музыку в наушниках, даже когда громкость была выставлена на максимум. карие глаза Джисона невольно поднимались к крыше высокого здания, стоявшего неподалеку от его общежития. он каждый раз задирал голову вверх, глядя на верхушку здания, покрывался мурашками и опускал голову, чтобы устремить взгляд на колеса проезжающих мимо автомобилей. медленным, с недавних пор, шагом, Джисон дополз до фойе своего ненавистного места жительства, параллельно высовывая из кармана сумки ключ-карту от турникета, который вел к лифтам на первом этаже. Хан быстро проскакивал охрану, не поднимая взгляда и не здороваясь с пожилой женщиной, которую иногда сменял не менее пожилой мужчина. он не любил разговаривать с незнакомцами, даже излишне не любил. но еще больше не любил ожидать старенький лифт, который, казалось, функционировал лишь на божьей помощи и молитвах жильцов. особенно не любил подниматься на седьмой этаж, пробегая мимо комнаты дежурной, устремляясь поскорее скрыться за дверью своей комнаты. он даже не знал её номера, настолько он не любил возвращаться сюда. — время видел? — первое, что услышал Джисон, сказанное строгим женским голосом, сняв наушники с ушей. он тяжело вздохнул, присев на одно колено, чтобы развязать шнурки на массивных кроссовках. — видел. и? — вот так сухо и незаинтересованно ответил парень, прочистив горло. он лишь надеялся, что этот диалог не будет иметь какого-то развития. — почему не написал что ушел гулять? и почему в доме такой бардак? — произнесла женщина лишь после того, как Джисон вошел в комнату, закрыв за собой дверь. он уставился на нее, неохотно проходя вдоль помещения к своей кровати. — зачем? — проигнорировав второй вопрос фыркнул Хан, поставив сумку на пол возле кровати, стоя спиной к матери. — отвернись, я переоденусь. женщина лишь вышла из комнаты, оставив после себя сгусток негатива, который касался каждой струны души парня. это не могло не напрягать. Джисон, убедившись, что мать не войдет в ближайшие тридцать секунд, быстро сменил уличную одежду на одомашненные шорты с футболкой и улёгся на кровать, прикрыв глаза. телефон в руки брать не хотелось, но ничего не оставалось. юноша стал изучать бесконечные просторы социальных сетей, ненароком смеясь с чего-то, потом с чего-то взгрустнулось, но следующей секундой снова рассмеялся. и так целый вечер. Джисон, как никто другой, знал ощущение ненависти и любви к нахождению дома. всегда хотелось подольше остаться в любимой, теплой, немного загрязненной фантиками, косточками от яблок и различными футболками или шортами кровати, воссоединиться с простынёй воедино и никогда не покидать пределы её периметра, но в то же время всегда хотелось сбежать оттуда и больше никогда не возвращаться, больше никогда не видеть старые рваные обои, никогда не чувствовать запаха протухшей еды из холодильника, никогда не провожать взглядом очередного ползущего по стене или потолку таракана. не хотелось быть зрячим человеком, находясь в пределах этой комнаты. к счастью, мать не проронила ни слова больше за этот вечер и быстро заснула, заполнив комнату своим надоедливым, но уже привычным храпом. Джисон проводил ночи в гордом одиночестве, наслаждаясь парой часов уединения, и то, неполноценного. только ночью, Хан мог позволить себе выдохнуть и находиться в комнате без ощущения вечного надзора, без посторонних звуков (наушники не спасают от жизни), без матери. хотя она и лежала в двух метрах от него, на ночь её существование прекращалось, хотя бы для Джисона. утро наступило незаметно, когда сквозь неплотные, но темные шторы, стал просачиваться свет от тусклого из-за облаков неба, когда птицы начинали воспевать свои баллады, а мужчина в рабочем костюме косить траву, будоража каждого жильца ближайших пяти домов звуком своей рабочей машины. на календаре четвертое июня, 06:57 утра, понедельник. ничего хорошего для взрослых, для работяг и студентов. но к счастью, Джисон пока что, всего-то беззаботный (с чего решили?) школьник, который дёргает ногой в постели уже третий час подряд, пытаясь найти подходящую для сна позу. безуспешно. Хан, смирившись со своей участью совы, аккуратно перевернулся на живот, оперевшись на один локоть, который пропадал в матрасе, а второй рукой потянулся к шторам, пытаясь разглядеть утренний город и не ослепнуть. на удивление, солнце обжигало с самого утра, оставляя на коже мимолетное послевкусие счастья, но быстро испарялось, стоило лишь прикрыть штору. «похуй» — пронеслось в голове у Хана, как он спрыгнул с кровати на небольшой коврик в виде кота у кровати, позабыв о благополучии сна матери. он окинул женщину пустым взглядом и направился к ванне, где его уже поджидал таракан. Джисон поздоровался с ним, быстро умылся (а вдруг тараканы все же летают?) и вернулся в комнату, нацепив на себя красную толстовку и черные шорты по колено. от толстовки пахло сандалом, а от шорт — хной или водорослями. парень перекинул сумку через плечо, завязал нелепый хвостик на затылке, подобрал скейт с пола и начал было опускать скрипящую ручку двери, как неожиданно бодрый и суровый голос остановил его: — ты время видел? — будто бы у матери Джисона широта лексикона ограничивалась лишь этой фразой, произнесла женщина, глядя на парня, который уже открыл дверь и стоял в дверном проёме. — спи. я приду после твоего ухода, — процедил Хан, даже не потрудившись поднять глаза на мать. — прогуляюсь. женщина окинула своего сына оценивающим взглядом, сощурив глаза, и с цоканьем завалилась обратно в постель, накрыв себя одеялом по самую голову. Джисон быстро выскочил из общежития, всё же ослепнув от ненавистного ему солнца, зажмурив слезящиеся глаза на пару секунд. он поставил доску на асфальт, оттолкнулся и поехал, поздоровавшись со всеми дворовыми кошками и котами. почему-то они всё еще не давали прикоснуться к себе, хотя Хан кормил их, здоровался, иногда играл и даже впускал в фойе здания зимой, чтобы тем не приходилось тесниться друг с другом, в попытках согреться. боялись, наверное. в наушниках играла музыка, громкость которой была отрегулирована на полную. с недавних пор, Джисон слушал музыку настолько громко, насколько это возможно. оправдался он тем, что: «хорошая музыка должна не играть, а ебашить». ну а еще он плохо слышал. иногда даже были звоны или шумы в ушах, но он привык. привык справляться, не говоря остальным. колёса громко одаряли пустые улицы своим шуршанием по нервному асфальту, Хан неуклюже стоял на скейте, переодически покачиваясь из стороны в сторону, на языке испарялась карамелька, а в кармане толстовки ютились телефон и электронная сигарета, которую парень время от времени подносил к губам. он ехал не глядя, надеясь, что звезды подскажут дальнейший путь, но звезд уже не было, как и пути. Хан ограничивался территорией парка, с тремя небольшими озёрами, кучей извилистых дорог и огромными детскими площадками. дальше него ехать не хотелось. или не нужно было. подъезжая к одному из прудов, на берегах которого были выложены плиты, над которыми свисали деревья и пауки, Джисон окинул местность своими зрачками-бусинами, задержав взгляд на каком-то силуэте. юный парень сидел на краю плиты, свесив ноги к воде так, что носки его ботинок уже блестели от влаги, опирался на обе руки, выставленные за спиной, собирал вокруг себя парад мошкары и по-видимому, пил банановое молоко. подойдя чуть ближе, Джисон заметил рядом лежащий велосипед красного цвета, на спицах которого висели различные бусы, глиняные фигурки и пятна от гуаши. Хан пошел по диаметру, сторонясь незнакомца, стараясь не обращать на него внимания, как он и делал со всеми поведанными ему людьми. он быстрым шагом спустился по небольшому холму, пройдя до «своей» ивы и с грохотом и качанием уселся на холодную в тени плитку, согнув ноги в коленях и скрестив их ближе к лодыжкам. Хан снял один наушник, сунув его в карман худи, не удосужившись поискать кейс от него в бездонной сумке. он вникал в диалог рядом летящих птиц, внимал безмолвные дебаты рыб в пруду, переживал за муравья, что тащил кусок какого-то листа на своей спине и невольно возвращал взгляд к тому незнакомцу. а незнакомец бесстыдно глазел на него. его карие глаза, в точности как у Бэмби, глядели прямо в бордовую душу Джисона. лохматые, пушистые, торчащие во все стороны волосы, цвета окана, подтанцовывали ветру, когда на них приземлялись листья деревьев и мелкие букашки. парниша сидел в рваных джинсовых шортах, в не менее рваной и дырявой у воротника голубой футболке, на которой был белизной вырисован неуклюжий феникс. — посмотри на меня! — звонкий, словно звон в колокольне голос, вырвал Джисона из его рефлексии о реинкарнации. Хан сглотнул, но не мог проигнорировать зов парня. он нехотя (наверное) поднял голову, полноценно посмотрев на парня, наконец не боясь быть замеченным за изучением его фигуры. и парень на другом конце берега замолчал. ни слова не проворонил. лишь улыбнулся и продолжил разглядывать Джисона, будто зверушку в зоопарке увидел. — чего тебе? — наконец подал голос Хан, прочищая пересохшее горло. где-то завалялось карамельно-ирисовое молоко. — бусы красивые. и скейт клёвый. можно покататься? — вот так легко прикрикивал парень, чуть наклонив голову вбок и прищурив глаза. Джисон лишь вздохнул на это, поняв, что от незваного спутника он не испарится. по крайней мере сейчас. он кивнул головой, махнул ладонью, подзывая парня к себе, не желая лишний раз вставать с уже нагретого места на плитке. юноша сразу же подорвался с места, чуть ли не плюхнувшись в воду, добежал до Джисона, присев на одно колено перед ним. — меня Минхо зовут. Ли Минхо. — с настолько сладкой улыбкой проговорил парень, что у Джисона во рту разыгрался вкус ванильного сахара. юноша протянул свою перепачканную асфальтом, фломастерами и ссадинами ладонь, блеснув перламутрово-золотистыми ногтями. — Джисон. Хан Джисон. — тихо ответил Хан, решив проигнорировать протянутую ладонь парня. не любил он касаться незнакомцев. — бери скейт. только осторожно. если будешь падать, спасай сначала его, а потом себя. — спасибо-спасибо-спасибо! — донельзя искренне и радостно, похлопав в ладони, ответил Минхо, встав с колена. он с топотом перепрыгнул через Джисона, подобрав доску в руки. а парень был красивым. его хаотично и неаккуратно крашенные в рыжий волосы осыпáлись на щеки Ли, поглаживая их. руки и ноги тощие, но рабочие, судя по тому, как легко и умело парень сейчас встал на скейт и поехал. он набирал скорость, сворачивая, катаясь змейкой. ловко и непросто, словно иволга во время охоты, тот объезжал птиц и одуванчики на пути. Джисон завороженно глядел на незнакомца, ехавшего по диаметру берега искусственного озера на его скейте. ничего завороженнее этого он не наблюдал последние месяца четыре. Минхо с грохотом вернулся к точке отправления, затормозив ногой по асфальту, напрочь стирая подошву своих кед. — клёво. спасибо, Джинсон. — по-детски воодушевлено и запыхаясь произнес Ли, приземлив скейт на траву возле Хана. — давно катаешься? здесь, в парке. не видел тебя раньше. «и не увидишь больше» — пронеслось бурей в мыслях Джисона, пока тот обдумывал вопрос рыжего парниши. — не так давно. точно не скажу. — пусто и сухо ответил Хан, глядя вниз, на подол своей толстовки. — грубый ты. — с усмешкой цокнул Минхо, поглядев на огромный циферблат на каком-то здании, располагающегося недалеко от парка. — ой, уже пол восьмого, мне пора. до встречи, Хан Джинсон! — неожиданно встревоженно и немного неловко удивился Минхо. он посмотрел на профиль Хана, помахал ладошкой и убежал к своему велосипеду. Минхо даже его имя неправильно произнёс. болван. — болван. — прошептал Джисон на вздохе, уже слыша треск велосипедной цепи за своей спиной. *** просидев на одном месте около сорока минут, Джисон почувствовал, как солнце стало обжигать его кожу лица, нагревать волосы и ткань толстовки, что поспособствовало его уходу из-под ивы. он с кряхтением вытянул ноги, только после этого осторожно встав в полный рост, потянулся и схватил скейт рукой. под пальцами было непривычно гладко. Хан перевернул доску, положив ее на обе руки, как его очи узрели небольшую бумажку, на которой была написана надпись, зеленой пастой и корявым почерком: «приходи сюда почаще. я тут обитаю с полночи до пол восьмого :)» болван Ли Минхо.