Признаться самому себе.

Быть неприступным, гордым, жестоким, грубым и безэмоциональным - вот каким должен быть Алтан Дагбаев. Именно таким его хотели видеть люди в клане, дед, Юма - всё общество в целом. Он сам решил так для себя, в один момент поняв, что по-другому и быть не может. Он должен вселять ужас, нагонять страх,своим холодом отпугивать людей. Ему нравится этот образ, он к лицу ему - если, конечно, верить сестре, которая однажды похвалила его после серьёзного дела - после убийства, которое надо было провернуть именно юному Алтану, именно своими руками. Наверное, это можно было расценивать как его вступление в клан. Однако, странная традиция. Из ещё совсем подростковых глаз тогда текли слëзы отчаяния, но Дагбаев держался уверенно. Его одаривает полу-улыбкой дед, когда видит, как на глазах меняется Алтан - выбросив свой юношеский максимализм он постепенно становится таким, каким и хочет видеть Баатар его. Но получалось не сразу. Было много проступков, ошибок, но Дагбаев... Не сдавался. Просто не мог остановить погоню за идеальным собой, каким он должен быть в глазах остальных. Он учится быть хладнокровным, хитрым, глядя на остальных людей, прислуживающих деду - надевать маски. Он учиться постоять за себя благодаря одному наëмнику, который после событий в Бурятии слишком часто мелькает возле него, травит свои эти шуточки и давит лыбу, пытаясь показаться нормальным. И спустя несколько лет тот самый желанный образ и впрямь прирастает к нему - Алтан почти рад. За годы тренировок быть другим он практически потерял самого себя - того настоящего Алтана, который был куда более лучше теперешнего. Из-за огромного изобилия масок и ядовитости он позабыл, какого это быть нормальным - какого любить, быть добрым, понимающим. У него почти не осталось никаких ниточек в прошлом, за которые он мог бы ухватиться и хоть капельку походить на себя прошлого. За это время многое успело произойти: в мир иной отправился чëртов Баатар, кланом теперь управляет Юмжмит, что вовсе отдалилась от него и стала будто чужой; только тот самый надоедливый наëмник остался таким же, каким и был несколько лет назад: на своём месте, самим собою. И вот ведь втëрся в одно время в доверие к деду, теперь, вон, Алтан терпит его который год, такого заносчивого. Окружение и правда быстро менялось, правила выживания тоже, но вот только один человек оставался по-прежнему рядом и, вроде как, никуда не собирался уходить. На удивление, этим человеком оказался Дракон. Вадим... Он такой идиот, но почему-то Дагбаев по-настоящему дорожит им. Он это никогда не произнесёт в слух, но факт остаётся фактом. Даже несмотря на то, что Вадим был жестоким манипулятором по своей натуре и почти что сумасшедшим человеком, он ещё ни разу не дал повода усомниться в нём. Вадим никогда не оставлял Дагбаева одного - такого не такого, каким надо быть для выживания в клане, где каждый убивает, лжëт и мстит; Дракон ещё ни разу не устраивал на него покушение, не стрелял в него. Не бросал. Изо дня в день продолжает звать этими дурацкими прозвищами, которыми до злости бесит: Золотко, Золотейшество, Змейка, Цветочек. Вадим же знает Алтана, как облупленного: в курсе, как его довести до гнева, как заставить лишний раз задуматься. Он ничего не знает о субординации, и Дагбаева это бесит, его выводит из себя всë их общение. Но он ему почему-то доверяет. Всё ещё, спустя столько лет. Это доверие не подорвало даже время. Будто бы Алтан всё такой же обиженный и растерянный подросток, и всего ужаса, что он успел повидать, ощутить на собственной шкуре, вообще не было. Дракон его точно также беречь пытается, защитить, и Дагбаев ценит это, хоть и злится время от времени. Он, как-никак, телохранитель; но вот только эта преданность ощущается как-то иначе, думает однажды Дагбаев. Алтан боится признаться в этом, но в глубине души он благодарен Вадиму и боится потерять его. Дракон - его гарантия, что Алтан всё такой же: временами эмпатичный, растерянный, тихий, тот, которым он являлся до активной работы в клане. Дракон - последняя, так называемая раннее, ниточка, за которую в любой момент можно ухватиться и вспомнить, каково было в прошлом: когда он сбегал из дома, обходил все клубы Китая, не думая о завтрашнем дне; Вадим лишь своим присутствием в подходящий момент напоминает об этих славных временах без забот. Алтан в самом деле боится лишиться его. Вадик за всё время, проведённое бок о бок, стал чем-то важным, частичкой потерянной, - части жизни -, души, которую Алтан будет пытаться сохранить любой ценой, даже в самые тёмные времена. Вадим такой придурок, но почему-то Дагбаев в сотый раз прощает ему этот недостаток, когда Дракон стреляет в их противников, защищая Золотейшество; когда в который раз тащится за ним в самое месиво и ужас, держа на готове заряженный пистолет - ну так, на всякий случай. Он ему дорог и Алтан признаëтся себе в этом, когда они вдвоём находятся в Петербурге и всевозможными вариантами ищут Разумовского для осуществления мести. Осознание этого просто, как казалось бы, факта приходит ему внезапно: когда они вдвоём подходят к особняку Дагбаева и Вадик напевает излюбленную Леди Гагу. Алтану тогда будто глаза открыли на жизнь: потому что после признания становится чуть полегче дышать. И капельку полегче жить. С Драконом, на самом деле, можно о многом поговорить, когда нет важных встреч. Можно с удовольствием слушать его бубнëж об очередной войне между Францией и Англией в какие-то там века, пока сам копаешься с цветами в земле. Их такие неофициальные посиделки стали чем-то обыденным и привычным: Дагбаев давно привык к Гаге, что вечно играет у Вадика из всех устройств, даже закатывает глаза уже чисто из привычки; Дракон спокойно воспринимает упрёки Золота, которыми он одаривает его с поводом и без. Дагбаев ценил все такие моменты. Ценил их переглядки на совещаниях, присутствие наëмника рядом даже в домашней обстановке. Он Любил их редкие и тихие, но надолго запоминающиеся разговоры в ночной темноте, бережно храня их в памяти. Любил находиться с ним в неловкой тишине в зарослях оранжереи: ведь именно тогда они переставали быть серьёзными, сбрасывали с себя все маски и кидали их в дальний угол, заканчивали кровавые игры и стояли друг перед другом, смотря молча в глаза абсолютно безоружные. В такие по-настоящему интимные моменты люди говорят то самое "люблю", дают клятвы быть рядом несмотря на все сложности. Но у них же всё по-другому. Поэтому они просто стоят в оглушающей тишине. Поздней ночью, оставшись наедине друг с другом и своими мыслями, они находятся слишком близко. Их разделяет всего один несчастный шаг и Алтан сдаётся первым. Засовывает свою гордость и надменность куда подальше, прикрывает рубиновые глаза и тычется кончиком носа в чужой, ухватившись за сильное предплечье. Губы так и тянутся поцеловать, они почти болят, ограниченные такой возможностью, но та самая черта, всю жизнь ограничивающая их, всё ещё не нарушена. Пока ещё. Чужое дыхание чувствуется около собственных, немного покусанных губ и Алтан в это время с упоением ощущает, как грубые чужие пальцы до сердечной боли зарываются в его длинные, тёмные, распущенные волосы. Они словно шёлк. Красиво раскиданы по широким плечам, едва переливаются в темноте и такие мягкие-мягкие. Дракон пропускает их меж пальцев, гладит, закручивает немного и возвращает на затылок, бережно обхватив. Сейчас бы сказать всё то, что лежит на душе, что тревожит Алтана и как он сейчас хочет банальной ласки, как устал от всей суеты. Но у него получается лишь набрать побольше воздуха в лёгкие и сказать тихонько, в самые губы, нарушив тишину: — Вадь... — Формулировка чужого имени детская, такая нелепая, новая, но она звучит нежно и так правильно. Дагбаев на подсознательном уровне ожидает услышать смешок и кожей ощутить ту надоедливую усмешку, но... Ничего не происходит. Это смущает, практически вгоняет в краску и Алтан чувствует, как горят его острые скулы. Пальцы в длинных волосах всё также бережно гладят: Дракон правда боится сделать больно в таком простом действии. Он же умеет причинять только боль. «Вадь-Вадь», - Дракон ещё несколько раз прокручивает своё имя у себя в голове, пытаясь запомнить надолго ту интонацию, с которой было сказано, прочувствовать это обращение, находясь будто в каком-то бреду. И легко кивает. Да, просто кивает - не знает, как стоит сейчас отвечать. Это тихое “Вадь“ отрезвляет, подкашивает, но так греет сердце, которое за много лет стало непробиваемым. Дракона чуть-чуть пугает такая нежность момента. Пугают и свои же действия, чуть погодя: он легко улыбается и прижимает Дагбаева к себе за талию. Проходит свободной ладонью по чужой шее и выше, обводит большим пальцем местечко под рубиновым глазом и смотрит так, будто Дагбаев - драгоценность, которую поручили защищать только ему. Это близко от правды, до прикрытых серых глаз приятно и Вадим в этот момент берёт на себя ответственность за нарушение той самой границы - льнëт своими губами к Дагбаевским, мягко обводит их контур языком и раскрывает губы, вновь забывая о той противной субординации. В этот раз Дагбаев признается себе сразу, что это - ему правда нравится.