Так всё же он или я?

      В долгих отношениях бывает и такое, что страсть, романтика и волшебство любви угасают полностью — и навсегда. Как бы грустно это не звучало, но это правда.       Тот, кто раньше одним своим присутствием вызывал эйфорию и неописуемый фантан эмоций — начал докучать, а местами и раздражать. Такие вещи, как друзья, хобби, просмотр сериалов и фильмов, занятия спортом и подобная рутина приносят больше удовольствия, чем времяпровождение с так называемым «любимым».       А ведь в прошлом ты готов был бросить буквально всё: сворачивать горы, срывать с неба звёзды, пройти через любые терни, — лишь бы только быть с ним. А сейчас радуешься, когда его нет дома; да и сам частенько уходишь к друзьм — лишь бы поговорить хоть с кем-то, кроме него самого, ради которого ты был готов сделать всё возможное и невозможное.       Вы выучили друг друга наизусть. Всё стало слишком нормальным, обычным и скучным. Ты угадывал заранее его слова; знал, какой будет его реакция на твою шутку; как он закатит глаза, если ты забудешь закрыть тюбик зубной пасты, и как скажет «угу», не дослушав. А он знал, когда ты врёшь, когда устал, когда говоришь «всё в порядке», а на самом деле хочешь тишины. Вы стали предсказуемыми — без сюрпризов, новых тем и желаний удивлять.       Иногда вы всё ещё проводите вечера вместе: сидите на одном диване, каждый в своём телефоне; смотрите фильмы, но не обсуждаете; едите ужин, но не разговариваете, — и в эти моменты тишина давит сильнее любых слов, потому что вы оба знаете: что-то пошло не так, что-то ушло, исчезло из вашей совместной жизни.       Иногда это заметно в мелочах — ты больше не гладишь его по спине, когда он засыпает, а он уже и не ждёт, чтобы ты это сделал. Ты больше не зовёшь его просто так, чтобы обнять, а он и не обижается, ведь ему это уже не нужно. Вы спите в разных комнатах, чтобы лучше высыпаться. Вы едите отдельно, потому что голодаете в разное время. Вы проводите выходные отдельно, ведь вам уже даже обсуждать больше нечего.       А всё усложняется тем, что вы оба молодые. У вас двоих ещё вся жизнь впереди, так много ещё предстоит прожить и узнать. Но уже сейчас в вашей жизни всё стало пресным, а мысли, что вам двоим предстоит прожить не один десяток лет, больше наводят тоску и сомнения.       Звучит депрессивно, не так ли? А то! Но, к сожалению, именно такая участь постигла Солнечного Пса и Лунного Кота.

***

      Понедельник. С утра на работу. Как обычно никакого настроения: в голове шумит, в теле — тяжесть, умыться не было сил, одеться — тем более.       Сонный, с растрёпанными ушами и тёплыми тапочками Догдей неуклюже завалился на кухню. На нём ещё болталась старая, растянутая пижама, в которой он ходил, кажется, с первого курса колледжа.       Кухня пахла поджаренным хлебом и чем-то сковородочным. У плиты уже стоял Кэтнеп — босиком, в одной выцветшей футболке и в тёмных боксерах. В правой лапе находилась лопатка, а в левой — кастрюлька с остатками молока. Он тихо помешивал на сковороде что-то не слишком аппетитное, но явно съедобное. Его хвост лениво покачивался из стороны в сторону.       Ни «Доброе утро!», ни даже взгляда в сторону друг друга, — ничего из этого между ними не было уже давно.       Утро — время молчаливого раздражения.       Догдей как обычно сел за стол и рефлекторно потянулся за телефоном, но под рукой ничего не оказалось. Тут же взгляд пал на кружку — ту самую, которую Кэтнеп вечно забывал мыть. Светло-коричневая керамика, внутри виднелся тёмный осадок от кофе, полоска чуть ниже середины, будто отметка уровня… или терпения.       Грязная, оставленная кружка казалась сейчас воплощением всех его претензий к коту.       — Вот скажи, в чём проблема помыть после себя кружку? — буркнул он хмуро, не поднимая глаз.       Ответа не последовало. Только громкий, тяжёлый вздох со стороны плиты — такой выразительный, что в нём явно слышалось безмолвное «Да пошёл ты».       Через пару секунд всё же прозвучал голос:       — В чём проблема? Она тебе мешает, что ли? Я ведь даже ещё не поел, — Кэтнеп говорил ровно, но его голос был натянут. — Потом вместе со всей посудой помою.       — Ты так постоянно говоришь, — голос Догдея стал чуть громче, с резкой интонацией, — только вот почему-то нихрена потом не делаешь!       Кэтнеп наконец обернулся, прищурился. На лице — усталость и лёгкое раздражение.       — Ты сейчас хочешь поскандалить или что?       — Нет! — отрезал пёс, но в его голосе было всё, кроме спокойствия. — Я просто не хочу жить в свинарнике, как ты. Ты же никогда ничего за собой не убираешь! Это не только про кружку, это касается всего. Ты даже не замечаешь, как тут всё превращается в бардак!       — Да ты сам ничего не замечаешь! — резко ответил кот. — Я прихожу после смены, уставший как чёрт, и первым же делом иду мыть посуду и драить полы, пока ты просто так прохлаждаешься на диванчике! Так что, пожалуйста, выноси мозг своим коллегам по работе, а не мне утро порть!       Пёс встал из-за стола, в груди начало кипеть, как будто кофе из той самой кружки закипело в нём самом.       — Ну извини! — выпалил он, даже не подумав. — Но для меня коллеги как-то подороже будут, чем ты! Тем более, почему никто из них носки по офису не разбрасывает, а?       Как только слова вылетели, Догдей будто сам себе наступил на лапу.       Комната замерла. Кэтнеп застыл. В моменте он не выглядел сердитым или раздражённым, а наоборот — уставшим. Кот словно устал бороться, объяснять, терпеть. Он хотел что-то ответить, но передумал. Его губы дрогнули, он опустил взгляд, резко повернулся и без слов вышел из кухни.       Догдей остался стоять посреди комнаты, ощущая, как его сердце стучит слишком громко, слишком неловко. Он провёл лапой по морде, как будто хотел стереть с себя всё сказанное.       Через пять минут в коридоре послышались шаги, звон ключей и застёжка куртки.       — Ты уходишь? — позвал он неуверенно, но ответа не было, лишь звук закрывающейся двери.             Обычно Кэтнеп уходил позже, всегда позже, но не сегодня...       Пёс остался один, всё ещё в своей пижаме, с остывшим чаем, с этой чёртовой кружкой на столе и с чувством, будто внутри что-то хрустнуло не от злости, а от стыда.       Он опустился обратно на стул, ссутулился и обнял себя лапами. Слова, сказанные на автопилоте, только чтобы уколоть, теперь пожирали его изнутри.

«Дороже тебя будут…»

      Он знал, что не хотел этого говорить. Однако чем они дальше вместе, тем это больше становится правдой.