Я твоё правосудие

☠☠☠

Тронешь его раз, и я очень разозлюсь, тронешь его два раза — получишь по лицу, тронешь его трижды, и я убью тебя.

☠

Для меня это особая любовь заниматься подобными вещами. Знаю, кто-то скажет, что я сумасшедший (так и есть), но мои действия совершенно оправданы моими мотивами. Ты тронул святое, и ты тронул мое. Я предупреждал, был вежлив и учтив с тобой. Но ты предпочел игнорировать голос разума. Что ж, люди часто игнорируют его, рассчитывая на свою глупость и недальновидность. Твое самомнение привело нас с тобой сюда, на окраину города. И теперь, посмотри-ка, ты лежишь в луже собственной блевотины и крови, пока я протираю влажными салфетками свой пистолет. Ты творил ужасные дела. И Чонгук всего лишь хотел справедливости. Разве можно ругать наивного мальчишку за его желание возмездия? Наше правосудие не всегда может реагировать правильно и вовремя, а Чонгук…ах, в нем течет горячая кровь. Он безумец, каких еще надо поискать. Но его мотивы такие же чистые, как и у меня. Он защищает…блядь, да он защищает всех — сирых и убогих, обездоленных. И когда я смотрю на него — уверенного, заряженного, я всегда думаю — боже, малыш, а кто защитит тебя? Чонгук очищает мир от таких уродов, как ты и твоя шайка. Он делает то, на что мне не хватает мужества. Да, не всегда это происходит правильно и удачно. Но он пытается и никогда не опускает руки. Чонгук видит во мне защиту и всегда возвращается домой, какое бы дерьмо ему не приходилось переживать. Он приходит ко мне разбитым, побитым, воодушевленным, сумасшедшим, пьяным. Я всегда его принимаю. И, да, я не могу подвести его. Какими бы методами он ни работал, только я имею права ругать его, отчитывать как школьника, причинять ему боль. Только я могу касаться его нежной кожи, и только я вправе оставлять на нем свой запах. Не ты. Ты что-то невнятно хрипишь? Мне плевать. У тебя было так много времени, чтобы решить вопросы со мной, но ты предпочел это делать с ним. Конечно, с ним приятнее. Он, как яркий лучик света, а ты как мотылек, готовый лететь на него. Знаешь, что случается с мотыльками? Он гибнут, обжигаясь. Ты просто не знал, что мой луч света — это настоящее радиационное излучение. Он уничтожит тебя в любом случае. Уже в тот момент, когда ты поймал его своими грязными руками, перевязывал чувствительные запястья веревкой и тащил ко мне домой, ты подписал себе смертный приговор. Из-за тебя мы сегодня поссорились и лишили друг друга такой прекрасной ночи. Знаешь, трахать его во время дождя — особенное удовольствие. Вместо этого я вынужден марать руки об тебя, а он заниматься спортом, проклиная меня и борясь с неудобными перилами. Уверен, он уже разобрался с наручниками и сломал мне балконную дверь, вынес ее и, готов поклясться, разнес половину квартиры, возможно, нассал на дорогой ковер, как настоящий блядский пес. И все из-за такого урода как ты. А я, знаешь, так ненавижу, когда мне портят настроение, трогают мое и срывают планы…

☠

За 3 часа до этого — Научи своего пса манерам, — злобно выплевывает громила, как только дверь перед ним открывается, и он буквально отшвыривает ношу в сторону. Чонгук несильно ударяется коленом, но всё же морщится от боли, однако старается не подавать виду. Урод в серой разношенной и дырявой куртке с оттянутыми карманами, что минутой ранее бесцеремонно тащил Чонгука по полу, предварительно неаккуратно перевязав тому запястья, стоит около входа и тяжело дышит перегаром. Чонгуку всё это на руку. Такое обращение взбесит Хосока. Обязательно взбесит! Он точно не покажет этого никому, но Чонгук знает: тот закипит изнутри, как старый чайник, а потом взорвется, как газовый баллон. Это вопрос времени. Чонгук устало вздыхает и кое-как переворачивается на полу, поднимая взгляд и пытаясь отыскать его при тусклом освещении. Хосок ненавидит искусственный свет. Хотя солнечный он также не жалует. Его любимое занятие (не считая ублюдскую круглосуточную работу) — сидеть в темноте и заливать в себя дорогущий алкоголь, пока перед глазами не поплывет или до тех пор, пока Чонгук не выхватит из его рук стакан. — У нас вроде как был уговор, — продолжает отморозок, скрестив руки на груди. Пахнет от него отвратительно, и Чонгук морщится, пытаясь спрятать нос в вороте своей кожаной куртки. Он такой чувствительный к запахам, что это смело можно было бы считать его ахиллесовой пятой. Благо, никто не видит. Кроме Хосока. Хосок спокоен, словно удав, только что проглотивший свою добычу. Чон выглядит незаинтересованным, будто не к нему вломились секундой ранее с увесистым живым грузом. Он по-прежнему сидит в кресле, широко расставив ноги и потряхивая рукой стакан с виски. Чонгук усмехается. Зрелище настолько привычное, что увидь он сейчас Хосока в другом амплуа, точно удивился. Чон Хосок только днём порядочный тридцатилетний мужчина в белом «воротничке», вечно спешащий на работу в полицейский участок и жаждущий патрулировать свою территорию, чтобы поймать и наказать плохих людей. Чонгука всегда забавляло это безумное желание избавить мир от грязи. Особенно забавляло это же желание Хосока по ночам, когда он якобы пытался вразумить своего непоседливого юнца, младше на десять лет, идти дорогой законопослушного гражданина. Чонгук никогда не слушал и был честен в своем безалаберном отношении к ночным урокам. Он просто вынуждал своего мирного полицейского избавиться от белоснежной рубашки, оголив свои мышцы и многочисленные татуировки, провоцируя его на нечто большее, чем простые наручники. Он, как и большинство современной молодежи, с трудом переносил монотонность и учебу, предпочитая практику. Но у них было намного больше общего, чем могло показаться со стороны. Их объединяла не только одна фамилия, но и мотивы. Оба хотели очистить город от коррупционеров и взяточников, насильников и извращенцев. Однако Чонгук со своей безбашенной головой был безумен в своих действиях: ровно также, как по ночам, в постели со своим высокоморальным гражданином. Хосок бросает короткий взгляд на Чонгука — просто убедиться, что тот не ранен, и Чонгук хитро играет бровями. Псих чертов. Понятие боли давно исчезло из его речи. Хосок действует как анестезия. Как сладкий коктейль, который залечивает любые раны. — Разберусь, — сухо отвечает Чон, глядя на верзилу. Тот недовольно пыхтит, видимо, ещё не до конца высказав претензию. — Ну, что ещё? — И отбери у своей шлюхи оружие, он же у тебя ебанутый на голову! — Не сдерживается мужик, косясь на Чонгука и отодвигаясь от него подальше, а затем смачно плюёт на чистый пол, заставляя Чонгука дернуться. Он не дожидается ответа Хосока, а разворачивается и выходит из помещения, хлопнув дверью и оставляя их двоих разбираться, наивно полагая, что Чонгук своё получит. Несомненно, он-то получит… Хосок долго молчит, наблюдая за тем, как янтарная жидкость в стакане переливается под неоновым светом с уличных вывесок и фонарей. А Чонгук всё это время молчит, гипнотизируя его. Кто сегодня Хосок? Его правосудие или наказание? — Не понимаю, — наконец-то отмирает Чон после длительного молчания, — тебе так нравится ползать на коленках по моей квартире и драить полы? — намекая на постоянную грязь от проходимцев и пренебрежительное отношение к его жилищу, включая беспардонные плевки и вонь от людей. Хосок залпом вливает в себя жидкость и ставит стаканчик на столик, а затем встаёт и медленно походит к окну. Ночь давно окутала город в свои объятия, оставляя редкие машины на трассе и огромные яркие билборды на офисных зданиях. С высоты птичьего полета, где находилась квартира Хосока, было прекрасно видно, как и чем живёт город. Хосок предпочитает пользоваться кондиционером, чтобы не сталкиваться с шумом улиц и пылью, что постоянно витает в воздухе, однако сейчас открывает настежь окно и делает глубокий вдох. Это, пожалуй, приятнее, чем чувствовать потный запах чужака на своей территории. Крупные частые капли залетают в квартиру и оседают на темном паркете. Чон опирается руками о створку, игнорируя грязь на оконной раме. Чонгук не ждет разрешения, встаёт с пола и, кряхтя, пытается распутать веревку. Он не просит помощи у Хосока, а тот даже не предлагает её — знает, что его мальчику она просто не нужна. Он прекрасно справится сам, через какие-то жалкие три, две, одну… — Этому уроду просто повезло, — начинает издалека Чонгук, откидывая в сторону верёвку и разминая запястья. Он уверенным шагом подходит к бару и достаёт оттуда бутылку с шампанским. Ловко открывает его, капая на пол, а затем наливает напиток в бокал. Он не дикарь, чтобы пить из бутылки. Хосок научил его манерам. Хосок вообще хорошо умеет обучать. — Кажется, ты плохо усвоил кое-какой урок, — произносит Хосок, всё ещё глядя куда-то вдаль и засунув руки в карманы брюк. Чонгук не отказывает себе в удовольствии упасть в кресло и нагло уставиться на своего мужчину. Монотонный голос. Нотации. Стало быть, сегодня его ждёт правосудие. Чон ухмыляется, цепляясь взглядом за обтянутую плотной тканью задницу, а затем облизывает губы. Он сделал всего глоток, но уже словно пьяный, расплывается в глупой звериной ухмылке, ощущая жар во всём теле. Он молчит и не перебивает. Прекрасно знает, как нужно Хосоку показать себя. Побыть хорошим, правильным и взрослым. — Мы договаривались, что не пересекаем черту: мы не появляемся в Инчхоне, они у нас. У меня уговор. Какого, позволь узнать, хера, ты туда полез? Тебе там мёдом намазано? — Всё так же спокойно интересуется Хосок. — Знал бы ты, что там творится, — загадочно произносит Чонгук, скользя взглядом по накаченным бицепсам. Преступление, что на Хосоке какая-то жалкая майка, и в то же время это ли не награда за мучения, испытанные Чонгуком за последний час? — Я знаю, что там творится, Джей, — строго произносит Хосок, разворачиваясь и скрещивая руки на груди. Чонгук практически лежит в кресле, закинув ноги на подлокотники, и наслаждается своим шампанским, высоко поднимая бокал. Он совершенно не настроен на серьезную беседу. Хосок внимательно обводит его взглядом, подмечает все детали. Каждый маленький шрам, новую ссадину на его скуле. Злит так, что руки начинают чесаться, а в глазах загорается дикий огонь. — Для тебя мои слова ничего не значат, м? — Конечно, значат, но ты прекрасно знаешь, что мог бы уничтожить всех гандонов из округа! И плевать каким способом! Ты, блять, буква закона, или как там говорят? У тебя все карты на руках! Хочешь в качестве полицейского? Пожалуйста! Хочешь так, в своём ахуительно сексуальном облике, — пожалуйста. Но ты же, блять, просто сидишь и нихуя не делаешь, — наконец-то озвучивает претензию Чонгук, прищуривая глаза. — Ты, конечно, о таком не знаешь, но вообще-то у всех есть план. И ты мой вечно, сука, срываешь, — повышает голос Хосок, начиная закипать, глядя на то, каким спокойным на его фоне кажется Чонгук. — И к чему все это? Сказал бы мне сразу о своих планах, мне не пришлось бы гадать, — косо улыбается Чонгук, заливая в себя жидкость, а затем смотрит на мужчину через бокал, прикрыв один глаз. — Тебе вообще лезть туда не надо. Тебе надо просто сидеть смирно и не создавать мне проблем, — произносит Хосок, подходя вплотную и опираясь о кресло руками по обе стороны от Чонгука. Тот моментально подбирает ноги и поднимает на Хосока обеспокоенный взгляд. И правда как щенок! — И вообще, какого хуя на тебе такой прикид? Что за ебучий маскарад на этот раз? — Мне надо было обезопасить себя от полиции, — осторожно поясняет Чонгук. — Там что ещё и копы были? — Ужасается Хосок, — блять, боже. — Не богохульствуй. — А ты — заткнись, пока я тебя не приложил к столешнице. Настроение Хосока стремительно падает и достигает той точки, когда Чонгуку стоит попридержать коней и перестать веселиться. Грустно, но Чонгуку приходится удержать в себе фразу о том, что быть приложенным к столу не так-то уж и плохо. У него в голове безумие, в крови — алкоголь и адреналин. Хосок перед ним — кладезь феромонов и истинного, животного желания. К тому же они не виделись неделю, пока тот гонялся за преступниками и строил из себя хорошенького. Как Чонгук должен реагировать? Делать вид, что целомудренно смотрит на кончик его носа, а не на стояк? Ага, разумеется. Чонгук истосковался, глядя на бездушные фотографии, сохраненные на телефоне. Тайно наблюдал за участком, фантазируя о том, как врывается туда и берет в заложники своего единственного. Он все это может провернуть. Но не делает. Для него и правда важны слова Хосока. — Знаешь, ты меня слишком раздражаешь в последнее время, — в очередной раз признаётся Чонгук, заставляя Хосока удивленно взглянуть на него. Чонгук аккуратно ставит стакан на пол, вынуждая Хосока чуть-чуть отстраниться, а затем проводит рукой по торсу, чувствуя, как отзывчиво Хосок реагирует на прикосновения. — Днём ты бедный несчастный, но невероятно храбрый детектив Чон, который едва сводит концы с концами, живёт в маленькой холодной квартирке, в которой воняет помоями с ближайшей свалки и скотофермы, а ночью превращаешься в сексуального мафиози, заливаешь мне в глотку моёт и трахаешь на дорогой коже своего Астон Мартина. И я должен мириться с твоими правилами, слушать тебя, но при этом не получать ничего взамен? Сидеть и тупо ждать, пока ты соизволишь мне написать? И что, Хосок? Что тогда? Ожидаешь, что я прибегу, как собачонка? — Ты стал таким смелым в высказываниях. Может, стоит использовать твою глотку для того, чтобы залить туда кое-что другое, а не шампанское за сотни баксов? — Лекарство от злословия? — Именно. Чонгук молчит, прикусывая губы. Он так нелепо выглядит с растрепанными мокрыми от дождя волосами, размазанным макияжем, потекшей тушью. Его ссадины на лице хочется поцеловать, залечить, но Хосок сдерживается, крепче цепляясь за обивку кресла. — Я знаю все твои провокации, мое чудо, — нарочито ласково говорит Хосок. В оглушающей тишине низкий тембр мужчины звучит устрашающе. Щеки у Чонгука заливаются краской. Печет так, словно его уже отхлестали. А ведь Джей даже ещё не прикоснулся к нему. Парень вздыхает, прикусывая щеку. Ему не скрыть от такого матёрого детектива своих желаний. Он как открытая книга. Хосок ухмыляется, сжимая руками подлокотники объемного кожаного кресла. Ему хочется сжимать пальцами любимую задницу своего мальчишки, но сегодня ночью он не заслужил этого. А вместе с этим Чонгук лишил и его приятной сладкой ночи. — Знаешь, и каждый раз ведёшься, — Чонгук распыляется в довольной улыбке, облизываясь и переводя хитрый взгляд на выпуклость между ног. — Я читал в одной книге, что хозяева слишком сильно привязываются к своим питомцам, в особенности собакам, и те, чуя это, помыкают ими как хотят. — Я тоже кое-что читал о собаках. Кажется, сука может распоясаться, если хозяин будет пренебрегать дрессировкой. — буквально рычит Хосок, сжимая ткань кресла. Маленький чертёнок точно знает как влияет на него. — Если бы ты не был так увлечен делами и налаживаниями связей со всякими уродами, мистер двуличие, — Чонгук делает паузу, усмехаясь и наблюдая, как ноздри Хосока расширяются, — я бы не занимался грязной работой и с радостью поиграл с тобой в дрессировщика… — Только потому что я знаю, как сильно ты мечтаешь оказаться на моём члене, я всё ещё держу себя в руках, Чонгук, — переходит на шёпот Хосок, сжимая одной рукой чужое колено. Он опасается, что ещё одно лишнее слово со стороны Чонгука, и он разложит его прямо здесь, на холодном полу. — То есть если бы ты был мне безразличен, я бы уже валялся избитым в подворотне, как те уроды, которые получили от тебя на прошлой неделе? — Радуется Чонгук, наклоняя голову на бок, пока Хосок приближается и опаляет его шею жарким дыханием, вызывая мурашки. Чонгук прикусывает нижнюю губу, сдерживая глухой стон. — Моя работа тебя не касается. — Их непонятный флирт, граничащий с угрозами, вызывает в Хосоке тахикардию. — Как и шлюхи, которые трутся об тебя? Мелкий проказник выдаёт себя с потрохами. Ревность так и прёт из него, как всякое дерьмо из сточной трубы. Как же легко выводить Чонгука на такие беседы. Хосок ликует в глубине души. Это собственничество, детская ревность. Однако как бороться с непредсказуемостью Чонгука в такие минуты, Хосок просто не представляет. Чонгук абсолютно безумен в своих действиях. И плевать — ревнует он или просто сошёл с ума от безделья. — Приманка не считаются. Или ты всерьез думаешь, что меня возбуждают такие? — Откуда мне знать, какие тебя возбуждают, Хо? Меня ведь не касается твоя работа, и я не должен лезть никуда. Ну, точно, как я забыл? Я ведь твоя сука на привязи. Хотя, подожди. Может, всё дело в твоём возрасте? Отталкиваешь меня, избегаешь встреч… Ты ведь уже такой взрослый. — Чонгук растягивает каждое слово, смакуя каждую букву и наблюдая за выражением лица напротив. — Может, твой член устал? Может, ты не в состоянии больше так усердно двигать бёдрами? Может, мне стоит найти себе нового… — Может, тебе стоит заткнуться? — Хосок вскакивает с места, моментально срывая маску хладнокровия. У всего должен быть предел. Хосок резко хватает Чона за мятую потрепанную кожаную куртку и тянет не себя. От него всегда приятно пахнет: ночным городом, мокрым асфальтом, прокуренным баром. Но сегодня он пахнет затхлой сыростью из подвалов, которыми славится чужой район, а ещё дешёвым алкоголем и потными мужиками, которые будто тёрлись о него, оставляя свой запах. Хосок принюхивается и морщится. Его мальчик и правда пахнет уличной собакой. Это какое-то извращение. Чонгук медленно ведёт руками по чужим ключицами. Он точно знает, что тому нравится. Иначе он бы не смотрел на него такими умоляющими глазами. — Нравится, когда я так смотрю на тебя? — Шепчет Чонгук. — Как преданный пёс. — Нравится. Нравится осознавать, что ты только моя сука. — Будь он зверем, точно бы зарычал. Но он лишь обнажает клыки, тяжело дыша и сдавливая пальцами чужую влажную от пота шею. — Я об этом скоро забуду, — пытаясь захватить воздух, стонет Чонгук. Он цепляется пальцами за большую металлическую пряжку ремня, но она не поддается. Хосок усмехается, чувствуя как под напряжёнными пальцами нервно двигается кадык. Чонгук большой любитель поиграть своими шаловливыми ручками. — Не посмеешь. Но если такое случится, я обязательно напомню тебе твое место, малыш. Хосок резкое дергает его на себя, словно тряпичную куклу и сильнее сжимает одной рукой за горло, заставляя Чона приподнять голову. Умопомрачительный вид. Такая длинная шея нуждается в том, чтобы её крепко удерживали. Эти закатывающиеся глаза вызывают манию и истерию внутри Хосока. Он ведёт свободной рукой по спине, заставляя прижаться к себе, заводит руку за поясницу и натыкается на посторонний предмет. Он заглядывает в глаза своему мальчику, который, кажется, уже не соображает ничего, а через секунду видит в этих больших детских глазах испуг. — Это… — Упс. Хосок резко достает пушку из-за спины, выставляя перед собой, и Чонгук наигранно пожимает плечами, поднимая руки в жесте «сдаюсь». — Это что-то новенькое, детка. — Смеётся Хосок, оглаживая указательным пальцем знакомый пистолет. — Когда этот псих сказал про оружие, я думал, что он гонит. Но… Но можно узнать, как тебе удалось забрать ствол из отделения? — Ты что, серьёзно? Как будто кто-то охраняет ваше отделение. Сеул давно перестал быть надёжным городом. Там, где каждый готов воткнуть тебе нож в спину, ждать помощи от полиции бесполезно. Прокуренные, пьяные детективы едва выживают в трущобах, им не до защиты темного города. Самое главное — грязные деньги, за которые разворачивается борьба. В этом городе помощь получают только те, у кого есть большие суммы денег; кто может позволить себе чуточку больше, чем ужин в центральном ресторане Сеула. — Я бы вернул твой ствол к утру, — уверенно произносит Чонгук, глядя, как Хосок серьезно рассматривает оружие. — Мне было скучно. Я всего лишь хотел поиграть. Хосок усмехается. Его мальчик просто хотел поиграть. В прошлый раз игры Чонгука закончились погоней за ними двумя и массовой аварией на мосту. Хосоку пришлось выкручиваться, как ужу на сковородке, чтобы придумать оправдание перед руководством за то, что он с коллегой упустил преступников. Сейчас один бог знает, что устроил Чонгук в Инчхоне. Завтра, должно быть, СМИ передадут эту информацию, и Хосок поймет масштаб бедствия и последствия таких игр. — Знаю, как бы ты вернул. Перед этим прострелил бы парочке человек мозги, да, Джей-джей? Упоминание такого двойного имени говорит о том, что он по-настоящему злится. Мужчина делает глубокий вдох, закрывая глаза и удерживая на мушке своего мальчика. Свою суку. — Я же сказал, что… *Бах* Выстрел раздается неожиданно, заставляя Чонгука зажмуриться и подпрыгнуть. Пуля со свистом пролетает в миллиметре от уха. Сердце заходится в бешенном ритме, а ладони потеют. — Я… — неуверенно продолжает Чон, нервно сглатывая. Умилительная картина. Хосок откровенно смеётся, уверенно направляя ствол на парня. Тот напуган, но все ещё пытается быть сильным и уверенным. Такой смелый малыш. Так заводит. — Заткнись, пока следующая пуля не влетела в твой рот. Не знаю, чего ты добивался, но твои игры зашли слишком далеко. Думаешь, что все сойдёт тебе с рук? — А что, арестуешь меня? — На удивление игриво спрашивает Чонгук. Видимо, на фоне страха у него совсем отшибает мозги. — Или боишься, Хо? — В глаза пляшут демоны. — Хочешь оказаться в сырой камере и быть оттраханным отморозками? — Ты ведь это не делаешь, приходится мечтать. На самом деле меньше всего он хочет кого-то другого кроме него. Меньше всего хочет ощущать на себе чужие взгляды похотливых мужиков. Он ненавидит, когда его трогают чужие; ненавидит даже то, когда приходится стоять и находиться в одной комнате с другими людьми. Он психопат. Настоящий урод. Встретив Чона, он превратился в настоящее животное, которое может быть преданным только ему одному. За столько лет он привык игнорировать двусмысленные взгляды, сальные шуточки в свой адрес. Чонгук прекрасно знает себе цену, и знает, какое влияние оказывает на всех, кто попадется ему на пути. Он — как прекрасный нежный цветок, такой невинный, очаровательный, отличающийся своим взглядом на мир. Таких обычно хотят переделать, таких хотят исправить и испачкать. И даже сейчас, стоя в этих объемных шмотках, с этим нелепым мейком, который должен отпугивать даже мёртвых, он невероятно сильно манит к себе. И слава богу, что только Хосок знает, что этот мальчик испорчен до мозга и костей. Испорчен вдоль и поперек только им. *Бах* Очередной выстрел не заставляет себя долго ждать. Пуля вдребезги разносит большую вазу позади парня. Чонгук не успевает опомниться, как Хосок толкает в грудь горячим кольтом. — Хочешь поиграть? Хорошо, малыш, давай тогда и я поиграю с тобой, уверен, тебе понравится. Тяжёлая рука небрежно сжимает куртку. Джей тащит парня как котенка, за шкирку, на просторный балкон, с которого открывается умопомрачительный вид на Сеул. Романтика. Всё, как они любят. — Хочешь намочить меня, — щебечет парень, дёргая руками. На улице всё ещё идёт дождь, и они могли бы заняться более приятным делом. Однако кое-кто испортил планы Хосока. Кое-кто очень сильно разозлил его. Чон молчит, отталкивая парня к перилам и снова выставляя пистолет вперёд. — И что? — равнодушно спрашивает Чонгук. Он прекрасно понимает, что этой ночью не умрёт. — Перелезай через перила. — Пфф, серьезно? Заставишь меня прыгать? — Закатывает глаза Чонгук. Он нарочно высмеивает его идеи, нарывается. И это ещё больше злит Хосока. В штанах тесно. Ткань натягивается и кажется, будто от напряжения сдавливает не только член в штанах, но и виски. — Мне до утра стоять здесь в качестве наказания? Хочешь всё-таки побыть моим правосудием? Ты такой романтик у меня, Хо. — Хочу, чтобы к утру у тебя не осталось никаких сил сопротивляться. Хочу, чтобы в твоей голове было пусто и тихо, как было в моем доме час назад, — поясняет Хосок, ненадолго уходя в комнату и возвращаясь с наручниками. Чонгук усмехается, видя в руках знакомый предмет. — Ты мог бы просто закрыть меня тут, навряд ли я смогу сбежать с такой высоты, — Чонгук осторожно оглядывается и неприятно морщится. У каждого есть слабости, и Чон не исключение. Высота ему покоряется всякий раз, как он убегает по крышам от погони. Однако кто бы знал, как он ненавидит её! Хосок непреклонен, и Чонгук, вздыхая, всё-таки аккуратно перекидывает ногу через металлические перила. Ему не кажется конструкция надёжной, но он старается изо всех сил не поддаваться панике. Сложно сохранять здравый рассудок, когда ты на высоте 30-этажного здания свешиваешься с балкона, а в затылок тебе упирается пистолет. Хосок подходит ближе и, убирая пистолет за спину, осторожно переставляет руки Чонгука ниже, на вертикальные прутья, а затем пристёгивает наручниками, плотно закрывая их. Чонгук шипит, потому что запястья ещё болят от верёвки. Однако выбирать не приходится. Он хочет высказать Хосоку всё, о чём думает, особенно о его специфических вкусах к наказаниям, но успевает только выругаться, когда ощущает, как его резко толкают вперед грубым ботинком. — Сука, блядь. — Чонгук инстинктивно хватается руками за перекладины, шипя от боли. Голова кружится от нахлынувшей паники. Он с ужасом смотрит вниз. Под ним несколько сотен метров, над ним — стена из ливня, а перед ним — чертов псих в овечьей шкуре с погонами, у которого своеобразные методы воспитания. Хосок садится на корточки, молча наблюдая за Чонгуком и рассматривая свое табельное оружие. — Сука, если ты сейчас уйдешь и оставишь меня… — То что? — Язвит Хосок, зачесывая мокрые пряди волос назад. — То тебе просто пизда, Чон! — Выплёвывает Чонгук, барахтаясь в воздухе. Держаться за решетки неудобно, руки соскальзывают, а наручники сильно натирают запястья. — Что за мера наказания? — Тебе не нравится? — Удивленно спрашивает Хосок, — по мне самое оно. — Блять, ты ведь знаешь, как я ненавижу высоту, — честно признаётся Чонгук, и в этот момент Хосок понимает, что перед ним сейчас и правда тот самый Чонгук — без масок и уродливой наигранности, без вычурной демонстративности. И он правда боится. Хосок видит его страх. — А ты знаешь, что я ненавижу, когда ты переходишь границы. Ты хочешь, чтобы у меня были проблемы на работе? Хосок смахивает с лица крупные капли, а затем наклоняется к Чонгуку и грубо перехватывает пальцами чужой подбородок, заставляя смотреть на себя. — Робин гуд, херов. Хочешь бороться с преступниками своими методами, я закрою на это глаза. Я всегда закрываю. Но не смей соваться ко мне в участок. Еще раз я тебя там увижу, тебе конец. Повторяю, малыш, почую, услышу или увижу, блять, твою симпатичную мордашку около работы, я тебя скину с этого самого балкона нахуй, — совершенно серьезно говорит Хосок, и в какой-то момент на лице Чонгука отражается детский страх, а Хосок чувствует себя ещё большим психом, подчеркивая, что ему такое по душе. Чонгук молчит, недовольно дергаясь в чужой хватке, удерживаясь руками за перекладины. Ему подтянуться, и он бы уже смог оказаться на балконе, но сильный ветер и дождь осложняют видимость и возможность забраться. Лишний алкоголь в организме делает из Чонгука безвольную тряпичную куклу, которая просто болтается на высоте. От бессилия хочется выть. — Знаешь, я тебе кое-что не рассказал про собак. — Всё еще удерживает Чонгука за подбородок, стараясь не смотреть на раскрытые заманчивые губы и не впиться в них зубами, — если выгуливать суку как следует, то она будет спать без задних ног. Считай, что это твоя прогулка на всю ночь. Завтра, когда я буду на работе, ты будешь спать без сил. Никаких проблем для меня, Чонгук-и, — усмехается Хосок. Чонгук очаровательно хмурит брови и облизывает губы, выкидывая очередное ругательство. И где только этот ребёнок набрался таких слов? Хосок непозволительно долго любуется тем, как Чонгук безуспешно пытается закинуть ногу на балкон. И если он сейчас задержится тут хотя бы на секунду, то обязательно прогнётся под эту суку, глядя в его очаровательные глаза, и потащит наверх. Он встает, отпуская Чонгука, и перед тем, как уйти с балкона, оборачивается. — Кстати, ещё одна подобная выходка с вылазками, и перед тем, как скинуть тебя с балкона, я закину тебя в камеру к тем, кто с радостью тебя оттрахает. — Урод. Ты себе подписал смертный приговор, — Чонгук бы рад показать ему средний палец, однако всё, на что хватает сил и возможностей, кричать вслед. Страх и возбуждение смешиваются в диком коктейле. Сердце стучит, отплясывая безумные ритм. — Ты забыл, что некоторые собаки нападают на своих хозяев, Хосок! Как только ты вернёшься, тебе пизда, Джей!