Ты останешься со мной навсегда.

      Дождь хлестал по асфальту, превращая городские улицы в бурлящие потоки. Ветер, пронизанный ледяными струями, пробирал до костей. Дженне, едва достигшей девятнадцатилетия, было холодно и страшно. В кармане пусто, арендодатель выставил её на улицу, и ночь грозила стать бесконечно долгой и безжалостной. Укрывшись от ливня под козырьком цветочного магазина, она съежилась, пытаясь согреться. Уставшая, отчаяние накатывало волнами, смывая остатки надежды. Она закрыла глаза, и сон, тяжёлый и неспокойный, обхватил её, как мокрый шерстяной плед.       Проснулась она уже от тёплого прикосновения. Тусклый свет фонаря едва пробивался сквозь ливень. Над ней склонилась девушка лет двадцати, может, больше, с мягкими чертами лица и беспокойством в голубых глазах. Она нежно трясла Дженну за плечо. Девушка была одета в простой, но сухой плащ, волосы её были собраны в небрежный хвост. В руках она держала термос и теплый плед.       Эмма. Так представилась девушка, помогая Дженне подняться. Она не задавала лишних вопросов, только предложила ей горячего чая и укрыла пледом. В её действиях чувствовалась неподдельная забота, и Дженна, погруженная в безысходность, приняла её помощь без сопротивления. Они молча сидели под козырьком, пока дождь постепенно стихал. Эмма слушала Дженну, не перебивая, внимательно вглядываясь в её усталое лицо. Ненавязчиво, с ласковой настойчивостью, она предложила Дженне временное пристанище. Без оплаты, без условий. Просто приют от непогоды.       Дом Эммы был небольшой, уютный и чистый. Там пахло ванилью и домашним уютом — полная противоположность холодной улице и безжалостному ливню. Эмма не давила на Дженну, не задавала назойливых вопросов о её прошлом, позволяя ей найти собственный ритм. Она просто заботилась, стараясь сделать всё, чтобы Дженна чувствовала себя комфортно и в безопасности.       Дженна, чувствуя себя благодарной и немного смущенной, пыталась хоть как-то отплатить Эмме. Но та мягко отклоняла любые её предложения о финансовой помощи. Её доброта была неподдельной, безграничной, словно она излучала свет, тепло и спокойствие. Эмма стала для Дженны чем-то вроде ангела-хранителя, незаметно заполняя пустоту в её жизни. Однако Дженна не хотела оставаться обузой. Она нашла новую, более высокооплачиваемую работу и, несмотря на протесты Эммы, стала оставлять деньги на продукты и оплату коммунальных услуг. В её сердце росла глубокая привязанность к Эмме. Она наконец нашла дом, и не только крышу над головой, а что-то гораздо большее.       Солнце, пробиваясь сквозь редкие облака, ласково согревало лица девушек. Они шли по парку, Дженна и Эмма, рука об руку. Воздух был наполнен ароматом цветущих деревьев и весенней свежестью. Дженна оживленно рассказывала о новой знакомой, Келли, из офиса — о её необычной прическе, о том, как смешно она рассмеялась над шуткой начальника. Эмма слушала, стараясь поддерживать разговор, но в её глазах заметила странное напряжение.       Они подошли к небольшой лужайке, где несколько девушек сидели на скамейке, одна из них была очень похожа на ту самую Келли. Дженна улыбнулась и без лишних слов пошла к скамейке, намереваясь поздороваться.       — Джен, ты куда? — с непонятной жесткостью спросила Эмма, в её голосе появились холодные нотки.       Дженна остановилась, чуть нахмурившись.       — Просто поздороваться. Мы же разговаривали сегодня утром о ней. Разве ты не хочешь с ней познакомиться?       — Нет, — отрезала Эмма, сжимая руку Дженны слишком сильно. Её улыбка исчезла, сменившись каким-то застывшим выражением лица. — Пойдём домой.       — Что случилось? Ты сегодня странная, — с некоторой тревогой спросила Дженна, пытаясь высвободить свою руку.       — Ничего, — прошипела Эмма, её голубые глаза потемнели. — Просто не хочу, чтобы ты тратила время на всяких бездельниц.       Дженна почувствовала, как от этих слов её охватил холод. Она не понимала, откуда взялась такая резкость, такая неприкрытая ревность. Она осторожно отстранилась.       — Эмма, ты неправильно меня понимаешь, — Дженна попыталась объяснить, но Эмма уже повернулась и быстрым шагом пошла прочь, ничего не отвечая. Дженна вздохнула, ощутив внезапную пустоту и растерянность. Воздух, ещё недавно наполненный солнцем и весенней свежестью, вдруг стал тяжелым и холодным. Прогулка закончилась, и приятное ожидание сменилось неловким молчанием, наполненным непонятным напряжением между девушками. Дженне не оставалось ничего, кроме как поплестись за ней.       Ключ повернулся в замке, и Дженна, сбросив с плеч тяжесть мокрой куртки, шагнула в прихожую. В воздухе витал знакомый, успокаивающий аромат ванили и корицы, исходящий из кухни. Она оставила пакет из магазина возле тумбы. Звук тихой мелодии, доносившийся оттуда, был как бальзам на душу, смывающий остатки неприятного осадка от недавней ссоры в парке. Ощущение было странным: словно отрезком времени их прогулка отделилась от реальности, стала чем-то призрачным, нереальным. Дженна до сих пор чувствовала озноб, не только от холода, но и от ледяного тона Эммы. Тишина в квартире была густой и липкой, словно застывший мёд.       На кухне Эмма стояла у плиты, её спина была обращена к двери, и лёгкое покачивание плеч выдало её тихое напевание. Её фигура, стройная и хрупкая, казалась воплощением уюта и спокойствия. Её движения были плавными, спокойными, лицо излучало мягкость и нежность – та самая Эмма, которую Дженна знала и полюбила. Та Эмма, которая всегда создавала вокруг себя атмосферу умиротворения и тепла. Эмма, словно ничего и не было, улыбалась, наливая в две кружки душистый чай. Её лицо светилось мягким светом, глаза были полны тепла и заботы – ни намека на ту ледяную строгость, которая царила в парке всего час назад. Дженна почувствовала, как напряжение, сжавшееся пружиной внутри неё, начинает медленно ослабевать. Была ли та вспышка на улице исключением, или это лишь предвестник чего-то большего? Дженна прислонилась к косяку, наблюдая за ней. Волосы, выбившиеся из хвоста, небрежно ниспадали на плечи, свидетельствуя о повседневной непринужденности, столь противоположной напряжению, царившему между ними несколько минут назад.       В её голове билась мысль: «Разве можно злиться на человека, который так много для тебя сделал?». Поэтому, хотя тревога внутри всё ещё оставалась, Дженна отложила разговор, предпочитая насладиться возвращением к прежнему спокойствию и уюту, которые царили в их маленьком доме.       Вспоминая слова Эммы — «не хочу, чтобы ты тратила время на всяких бездельниц», – Дженна стиснула зубы. Резкость, неприкрытая ревность – это было чуждо той Эмме, которую она знала. Или всё-таки нет? Эта мысль, как заноза, засела в её сердце. Дженна не могла понять, что произошло. Была ли это просто вспышка, вызванная усталостью или каким-то внешним раздражителем? Или что-то более глубокое, что-то, чего она не замечала, что скрывалось под маской заботы и нежности? Страх кольнул её. Страх потерять этот уют, эту теплоту, эту... Безопасность, которую она нашла в доме Эммы. Это была больше, чем просто крыша над головой; это был оазис спокойствия, остров стабильности посреди бушующего океана её собственных проблем. Разрушить эту хрупкую гармонию, возникшую после той дождливой ночи, было бы невыносимо больно.       Она чувствовала себя виноватой, хотя и не понимала в чем именно. Было ощущение, что она постоянно балансирует на грани чьего-то хрупкого эмоционального состояния. Чувство вины смешивалось с нарастающим беспокойством. Дженна очень привязалась к Эмме, и эта привязанность была не просто благодарностью за кров и пищу. Это была глубокая, тёплая привязанность, чувство родства, которое она искала долгие годы.       Постепенно, с каждым вздохом, тревога уступала место желанию сохранить мир. Не было сил на ссоры, не было желания выяснять отношения. Дженна сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться, и тихонько подошла к столу. Она села на стул напротив Эммы, нежно улыбнувшись, прогоняя назойливые сомнения прочь. Сейчас важнее всего было сохранить иллюзию спокойствия, хрупкий мир, который они с таким трудом создали. Но в глубине её сердца, под тонким слоем видимого спокойствия, теплился огонёк тревоги, напоминая о том, что не всё так просто и безоблачно, как кажется на первый взгляд.       Тишина за столом была не напряженной, а скорее задумчивой. Эмма разливала чай, её движения были плавными и грациозными, словно она танцевала невидимый танец. Дженна смотрела на неё, пытаясь подобрать правильные слова, слова, которые не разрушат хрупкий мир, но и не оставят её в мучительной неопределенности. В её сердце билась тревога, но поверх неё лежал тонкий слой осторожности.       Наконец Дженна взяла кружку с чаем, обхватив её тёплыми пальцами. Пахнущий корицей напиток немного успокоил её.       — Эмма, — начала она тихо, выбирая слова с особой тщательностью. — Прости, что мы сегодня поссорились. Я... Я не поняла, что тебя так расстроило, — её голос был едва слышен, почти шёпотом. Она старалась говорить ровно, не позволяя дрожи проникнуть в интонацию.       Она избегала прямого упоминания Келли, чувствуя, что это может спровоцировать новую вспышку. Дженна решила пойти другим путем, попытавшись понять причину поведения Эммы, не затрагивая непосредственно саму ситуацию. Ей было важно показать свою заботу, свое желание сохранить их отношения. Она подняла глаза, встречаясь взглядом с Эммой. В голубых глазах Эммы Дженна искала ответ, какое-либо объяснение. Она надеялась увидеть раскаяние, желание поговорить, но увидела только... Спокойствие. Безупречное, немного пугающее спокойствие. Это спокойствие больше беспокоило Дженну, чем сама ссора. В этом спокойствии скрывалось что-то неясное, что-то, что заставляло её сердце биться быстрее.       Дженна внимательно смотрела на Эмму, ожидая реакции, стараясь уловить хоть какую-то эмоцию на её лице, но ничего не менялось. Лицо Эммы оставалось непроницаемым, выражение спокойное и немного пустое...       Сначала изменения были едва заметны, как едва уловимое изменение цвета воды в море. Дженна списывала всё на усталость, на стресс, на особенности характера Эммы. Например, короткие, неоправданные вспышки раздражения, которые тут же сменялись бурными извинениями и лаской, стали всё чаще. Эмма стала больше времени проводить рядом с Дженной, практически не отходя от неё ни на шаг. Сначала это было приятно, чувство заботы и защищенности приятно щекотало нервы, но со временем стало удушливым.       Это началось с мелочей. Эмма стала незаметно корректировать выбор Дженны в одежде, «случайно» роняя свои вещи в сумку Дженны, чтобы та носила «нужные» вещи. Если Дженна задерживалась на работе, Эмма тут же начинала названивать, беспокоясь, при этом незаметно выпытывая информацию о коллегах. Начальнику Дженны Эмма писала дружеские, слишком дружеские письма с информацией о хобби Дженны, о её семье, о её друзьях.       Эти мелкие детали поначалу не вызывали тревоги, но постепенно, словно капли воды, проделавшие дыру в скале, они стали подтачивать уверенность Дженны в себе. Эмма стала предлагать ей не просто помощь, а прямо-таки навязывать свои решения, «надёжно» планируя её выходные и вечера. При этом делалось это так ненавязчиво, так заботливо, что Дженна долгое время не могла понять, что происходит нечто неправильное.       Ревность Эммы к другим девушкам стала более очевидной. Она начала коситься на каждую, кто даже просто перекидывался с Дженной парой слов. Комментарии по поводу одежды подруг Дженны стали едкими и колкими, хотя раньше Эмма всегда восхищалась чужим стилем. Без причины она начинала спорить с Дженной, если та упоминала других людей. Она находила способ преуменьшить достижения Дженны на работе, при этом преувеличивая собственные скромные успехи. Это была игра в тонких полутонах, в едва заметных манипуляциях.       Эмма превосходно умела втираться в доверие. Её забота была искренней, её ласка — нежной, её извинения — настоящими. После каждой вспышки ревности или контроля следовали бурные проявления любви и нежности, которые, как мощный магнит, притягивали Дженну обратно. Дженна, привязанная к Эмме, пыталась убедить себя, что всё это всего лишь проявление заботы, может быть, даже ревность из-за любви. Но в её душе уже поселилась тревога. Она всё чаще замечала несоответствия, всё чаще ловила себя на мысли, что ее свобода, её личное пространство незаметно, но неумолимо сужаются. Она чувствовала себя как цветок, медленно обвиваемый лианой – красивая, но пленённая. И этот плен был не грубым, а нежно-удушающим.       Однажды Дженна всё же решилась. Разговор начался мирно. Дженна, собравшись с духом, попыталась вновь поднять тему их ссор, осторожно, стараясь не задеть Эмму. Она рассказывала о встрече с давней подругой, о совместных планах на выходные. Рассказывала спокойно, стараясь поддерживать ровный тон, но в её голосе всё же звучала небольшая нотка ожидания, надежды на нормальный диалог. Но уже к середине рассказа тон Эммы изменился. Сначала это были короткие, резкие замечания, прерывавшие Дженну. Потом — нарастающее раздражение, проявлявшееся в сжатых губах и нервном постукивании пальцами по столу. Дженна заметила это, попыталась сменить тему, но Эмма была уже не в состоянии контролировать себя.       Вспышка произошла мгновенно. Гнев Эммы, сдерживаемый до этого момента, выплеснулся наружу, словно неукротимый пожар. Дженна еще не поняла, что происходит, как Эмма, резким движением толкнув её, прижала к стене. Удар о холодную поверхность был резким и болезненным. Дженна вздрогнула, ощутив резкую боль в спине. В ушах зазвенело.       Мир вокруг неё на секунду замер. Она увидела в глазах Эммы не просто злость, а что-то более ужасающее — дикий, неуправляемый гнев, полный ярости и ревности, который наводил ужас. Это было не то притворное раздражение, которое она видела раньше. Это было настоящее, первобытное чувство, которое всецело захватило Эмму.       И вот уже руки Эммы, только что толкнувшие Дженну, обнимают её, прижимая к себе с необычайной силой. Лицо Эммы искажено сожалением и виной.       — Прости, прости, я не хотела... Я так тебя люблю, ты ведь знаешь... — выпалила Эмма, а её голос дрогнул.       Дженна почувствовала, как боль в спине тухнет под теплотой объятий Эммы. Слёзы потекли по её щекам. Чувство вины опутывало её, с каждой секундой стало только сильнее. Эмма была такая раскаивающаяся, такая любимая. Ей так хорошо в этих объятиях... Разум Дженны, уже и так пошатнувшийся от недавнего удара, не в состоянии был противостоять мастерски построенной мастерской манипуляции.       Эмма прекрасно знала, как воздействовать на её чувства, как использовать чувство вины в своих целях. И в этот момент, ощущая болезненный удар и тепло Эмминых объятий, Дженна снова почувствовала себя виноватой. Она пыталась успокоить себя, убедить себя, что это было случайно, но её мысли были путаны, запутаны в сети просьб Эммы о прощении и ласки. Вопрос, что происходило на самом деле, затерялся в океане слёз и обещаний.       Следующие несколько дней были наполнены напряжением, словно воздух был пропитан невидимым электричеством. Эмма продолжала вести себя странно – периоды холодного игнорирования сменялись короткими вспышками мнимой заботы. Она стала нарочито игнорировать Дженну, отворачиваясь, когда та пыталась заговорить, оставляя её сообщения без ответа. В её глазах читалось какое-то странное, ликующее удовлетворение. Дженна чувствовала себя загнанной в ловушку. С одной стороны, её мучила боль от недавнего столкновения и чувство вины, навязанное Эммой. С другой стороны, она остро ощущала отсутствие тепла Эммы, её внимания. Привязанность к Эмме, выросшая за последние месяцы, стала для Дженны удушающим чувством зависимости. Каждая минута игнорирования от Эммы казалась вечностью, вызывая всё большее беспокойство и тревогу.       И вот Эмма начала свою игру. Она специально оставляла на виду вещи, которые обычно вызывали у Дженны вопросы или лёгкое раздражение. Например, рассыпанный сахар, забытый включенный свет или немытая кружка. Каждый такой «случайный» беспорядок становился поводом для холодного замечания от Эммы, который лишь усиливал чувство вины Дженны.       Напряжение между Дженной и Эммой нарастало, словно тёмная туча, сгущающаяся над горизонтом. Холодные периоды игнорирования стали длиннее, а вспышки мнимой заботы – реже. Эмма начала всё чаще запирать дом на ключ, оставляя Дженну одну на несколько часов, а то и на целый день, «забывая» сообщить о своих планах заранее.       Сначала Дженна списывала это на забывчивость, на спешку. Но потом началось другое. Эмма начала контролировать телефон Дженны, просматривая сообщения и звонки. Она делала это тайно, но Дженна всё чаще замечала странные сдвиги в её телефоне, пропавшие сообщения и странные звонки в непонятное время.       И вот кульминацией этой медленной, но целенаправленной охоты на свободу Дженны стало сообщение от бывшего начальника. Он сухо и официально сообщил, что Дженна уволена. Уволена по инициативе самой Эммы, которая, сославшись на ложные сведения, убедила его, что Дженна не справляется со своими обязанностями, что она ненадёжный сотрудник. Удар был сокрушителен. Дженна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она осознала весь ужас ситуации. Не только её спокойствие и безопасность, но и её работа, её независимость, всё то, что она ценила, — разрушено Эммой. Она поняла, что Эмма не просто ревнива или капризна. Это была холодная, расчетливая манипуляторша, которая методично и планомерно лишала Дженну всего, что делало её самостоятельной.       Глубокое чувство безнадежности охватило Дженну. Её привязанность к Эмме, ранее приносившая утешение, превратилась в тяжкий груз, цепь, сковывающую её свободу. Она осталась одна, без работы, без друзей, запертая в доме с женщиной, которая превратила её жизнь в клетку, красиво оформленную, но всё же клетку.       Дженна стояла перед Эммой, бледная и дрожащая, как осиновый лист на ветру. Слёзы текли по её лицу, оставляя мокрые дорожки на щеках. Она смотрела на Эмму, пытаясь найти хоть проблеск сочувствия, понимания, но видела только спокойствие, граничащее с безразличием. Спокойствие хищника, который уже поймал свою добычу.       — Эмма, пожалуйста, — прошептала Дженна, голос её был едва слышен. — Отпусти меня. Э... Это не любовь... — говорить было трудно, каждый вздох отдавался болью в груди, сжимаемой страхом и отчаянием.       Она говорила, умоляла, почти кричала, но её слова, казалось, не достигали Эммы. Эмма слушала, не прерывая, спокойно, с холодным вниманием, словно наблюдала за насекомым, бьющимся в паутине.       Когда Дженна закончила, Эмма медленно подошла к ней, обняла и прижала к себе. Её объятия были нежными, почти материнскими, но в этой нежности не было тепла, только холодная, липкая влажность. Эмма гладила Дженну по волосам, тихо повторяя одни и те же слова:       — Я люблю тебя, милая. Ты останешься со мной. Ты никуда не уйдёшь...       Голос Эммы был спокоен, ровен, как будто она успокаивала не разбитого человека, а капризного ребенка. В её тоне не было ни капли сомнения, ни малейшего намека на возможность отказа. Её слова были не обещанием, а констатацией факта, неизбежного и не обсуждаемого.       Дженна чувствовала, как её надежды тают, как последний огонёк надежды гаснет в кромешной тьме. Она осознала всю глубину своей безнадёжности. Эмма была сильнее, хитрее, и она уже не могла противостоять ей. Её собственные чувства, когда-то бывшие источником радости, превратились в цепи, которые сковали её, не оставляя ни малейшего шанса на побег. Её собственная привязанность стала её проклятием. И в тихом, успокаивающем голосе Эммы Дженна услышала не признание в любви, а приговор.       Тишина в доме была густой и тяжелой, словно одеяло из свинца. Дженна сидела на краю кровати, тело её напряжено, мысли путались, как клубок ниток. Она всё еще помнила ужас, который охватил её, когда она поняла, что не может сбежать от Эммы. Этот страх прочно засел в её душе, оставляя после себя горькое чувство безысходности.       Эмма вошла в комнату, неся бокал вина. Её движения были плавными, грациозными, но в них не было прежней игривости. Лицо её было серьёзным, почти печальным. Она села рядом с Дженной, нежно взяла её руку.       — Джен, милая, — начала она тихо, голос её был мягким, почти шёпотом. — Я знаю, что ты боишься. Но мы должны быть вместе. Мы должны принадлежать друг другу полностью, милая.       Дженна попыталась отдернуть руку, но Эмма держала её крепко, нежно, но твёрдо. В её глазах не было агрессии, только глубокая, почти трагическая печаль. Эмма умело пользовалась своей властью, не прибегая к грубости, к насилию. Её манипуляции были тонкими, почти незаметными. Она говорила не о сексе, а о «принадлежности», о единстве, об «истинном» чувстве. Эмма начала говорить о любви, о страсти, о том, как они должны быть единым целым. Она говорила о том, как Дженна «тайно» желает этого, как это «естественно» для любящих людей. Она вкладывала в свои слова столько нежности, столько искренности, что Дженна начала колебаться. Страх и сомнения боролись в её душе, сбивая её с толку.       Эмма продолжала говорить, повторяя одни и те же фразы, словно заклинание. Она шептала слова о желании, о близости, об их неразрывной связи. Её прикосновения были лёгкими, ласковыми, словно перья, но каждое из них постепенно разрушало последние остатки сопротивления Дженны.       Дженна не хотела секса. Она знала это. Она боялась. Но Эмма сумела, через тонкие, почти незаметные манипуляции, заставить её поверить, что это её собственное желание, что это она сама этого хочет. И в тот момент, когда её сопротивление окончательно рухнуло, Эмма воспользовалась её слабостью. Это было не изнасилование в привычном понимании, но это была жестокая эксплуатация, коварное использование Эммой чувства вины и привязанности Дженны к ней.       Несколько раз Дженна пыталась сбежать. Первый раз она попробовала уйти ночью, пока Эмма спала. Она тихо собрала небольшую сумку, надеясь добраться до ближайшего города, до подруги, кого угодно, лишь бы оказаться подальше от Эммы. Но на вокзале её ждала Эмма. Спокойная, собранная, с лёгкой улыбкой на лице. Она просто сказала:       — Я знала, что ты попытаешься уйти, дорогая.        Дженна не знала, как Эмма узнала, но чувство вины и собственная слабость заставили её вернуться.       Парадоксальность ситуации заключалась в том, что любовь Эммы к Дженне была по-своему искренней. Это была не холодная, расчетливая манипуляция, а страстное, всепоглощающее чувство, искаженное до неузнаваемости одержимостью. Эмма любила Дженну, но её любовь была болезненной, деструктивной, превратившейся в поглощающую, все контролирующую силу.       Её одержимость была похожа на болезнь, навязчивое желание обладать Дженной не просто как партнером, а как собственностью, частью себя самой. Это была любовь, искаженная до неузнаваемости ревностью, страхом потери и всепоглощающим желанием контроля. Любая попытка Дженны отдалиться вызывала у Эммы не просто ревность, а настоящий ужас, панический страх остаться одной, потерять то, что она воспринимала как единственное сокровище в своей жизни. Манипуляции Эммы, её контроль, запирание дома, увольнение Дженны с работы — всё это было продиктовано не желанием причинить боль, а глубинным, искаженным желанием защитить свою любовь, удержать Дженну рядом любой ценой. В её глазах попытки Дженны уйти воспринимались не как желание обрести свободу, а как предательство, как удар в самое сердце.       Эмма искренне верила, что делает всё это ради их общего блага, что её действия продиктованы любовью, хотя эти действия и приносили Дженне лишь боль и страдания. Она не видела своих поступков со стороны, не осознавала, насколько деструктивны её методы, насколько они разрушают их отношения. Её одержимость затмила всё, превратив её любовь в тёмную, всепоглощающую силу, которая разрушала и её саму, и Дженну. Эмма была пленницей собственных чувств, заложницей своей любви-одержимости, не меньше, чем Дженна — пленницей её манипуляций.       Второй раз Дженна попросила помощи у соседки. Попросила не открыто, а намеками, боясь Эмминой реакции. Но через пару дней соседка позвонила Эмме, «забыв» упомянуть о просьбе Дженны.       С каждым разом попытки Дженны заканчивались неудачей. Эмма всегда оказывалась на шаг впереди. Она появлялась там, где Дженна меньше всего ожидала её увидеть. Её спокойствие было пугающе уверенным. Дженна начала чувствовать себя как загнанный зверь, которого гонит невидимый охотник.       И вот однажды Дженна, обессиленная постоянными неудачами, сломалась. Она лежала на кровати, горько плача, чувствуя себя совершенно беспомощной. Она пыталась понять, как Эмма узнаёт о её планах. Может быть, Эмма прослушивает её телефон? Или ставит за ней слежку? Или... Внезапная мысль поразила Дженну. Она вспомнила, как Эмма «помогала» ей выбирать одежду, как «случайно» попадали в её вещи предметы Эммы.       Может быть, у Эммы есть на ней маячок? Какой-то крошечный передатчик, незаметный глазу, который постоянно передаёт её местоположение? Это казалось слишком невероятным, но других объяснений Дженна не находила. Даже если бы это было так, даже если бы Дженна смогла найти и удалить маячок, она всё равно бы не ушла. Она устала от страха, от бегства. Постоянные попытки сбежать истощили её, оставив пустую оболочку, лишенную сил и воли. Страх перед Эммой смешался с болезненной привязанностью. Эта привязанность, прежде бывшая её слабостью, превратилась в оковы. Она настолько привязалась к Эмме, что мысль об обращении в суд, о защите своих прав казалась чуждой и невозможной. Она уже не могла уйти, даже если бы захотела. Она стала пленницей не физических оков, а собственных чувств, своего бессилия и глубокой, разрушительной привязанности.