убей будду

Це наші небеса і наші аномалії

У господа немає для нас автокефалії

— В какой руке? — спрашивает Годжо, наклонив голову к плечу. В глазах у него — смех, но Гето и сквозь него видит вопрос: «а хочешь, я убью их всех?» Он хотел сказать ему, мол, да, будь так добр, убей, но вместо этого излишне жарко выдохнул: «пожалуйста». — В левой, — отвечает он. Годжо фыркает. — Не угадал. — Что там у тебя? — Не скажу. Ты же не угадал. Нужно уметь проигрывать с честью, Сугуру. Он умеет. Умел, по крайней мере. Он с честью проиграл Тоджи, валялся в луже крови и думал по кругу одну мысль, одну и ту же проклятую мысль о собственном бессилии и мировой обреченности. Потом ему стало стыдно, он ненадолго отключился, а потом пошел туда, где Годжо держал на руках труп девочки, которую они должны были защищать, и заглядывал ему в глаза, спрашивая, что хорошо, а что плохо. — Ну как хочешь, — пожимает плечами Гето и отворачивается, делая вид, что внимательно рассматривает вид, открывающийся из окна их новой резиденции: неровные отлоги гор покрывает яркий зеленый лес, пиками устремляющийся в небо, чтоб зацепить облака и не дать им унестись куда-то. — Так неинтересно, — вздыхает Годжо, — ты должен начать меня упрашивать и мучаться любопытством, а я смилостивлюсь через несколько секунд, потому что у меня доброе сердце. — Если хочешь играть в такие игры, попробуй заняться этим с девочками. Им понравится. Вот смешно получилось. Годжо, который всегда был настроен явно антагонистично по отношению к вышестоящим, всё говорил ему, что можно поменять систему иначе, бормотал что-то про бессмысленность радикальных мер, про жизнь и смерть, про то, что он, в конце концов, не планировал в семнадцать лет становиться отцом двоих детей и разыскиваемым преступником. Гето спросил: «а что, у тебя были какие-то планы?». Годжо стушевался, а потом ответил, что единственное, что он собирался делать в жизни, это становиться самым сильным шаманом. И никто ему не указ. И никто тебе не указ, сказал Гето, растрепал ему прическу и направился в будущее, делать так, чтоб оно в целом наступило. — Ладно, — говорит Гето, не поворачиваясь от окна, — что у тебя в правой руке? — Не угадал, снова не угадал. — Так в прошлый раз же в левой было. — Я переложил, — Годжо радостно смеется. — Но так уж и быть, в знак моего к тебе расположения, я расскажу и покажу. Он протягивает Гето какую-то бумажку, иероглифы на которой складываются в очевидно-угрожающее сообщение с упоминаниями давно почившего Короля проклятий, армии ниндзя Трёх великих кланов и проклятых предметов. В общем, как обычно, разве что раньше им писем не писали: всё было понятно и так. — От кого? В прочем, это ему совершенно безразлично. Гето гладит листок кончиками пальцев и чувствует плотную гладкость поверхности. Хорошая бумага, дорогая. В их школьном кружке каллиграфии такой не было. Годжо жмурится как кот, вынимает письмо из его пальцев, сминает и кидает за спину. — Угадай, — просит он. Гето смотрит на него сквозь упавшую на глаза челку и снова думает о том, что вся их жизнь ничего не значила до этого момента. Ложные цели, которые ты сам оправдываешь перед собой — вот, что самое страшное. — От твоего клана, — отвечает он. — Кто еще будет писать нам письма? Мне кажется, остальные предпочли бы сразу выслать убийц. Смех скачет по комнате и оседает на их плечах как снег, как пепел, как роса. Конечно, Старейшины были бы рады убить их, да вот только вряд ли получится. Они не боятся посылать на верную смерть людей, они боятся — и правильно делают — что те проиграют, а вместе с их проигрышем Старейшинам достанется позор. Собственно, как будто сейчас они выглядят лучше. Всё-таки, мир магов упустил два особых уровня, не смог удержать в руках и рамках. Дело не в убийстве не-магов, дело в стыде за собственную некомпетентность. Лучше бы они чувствовали вину. — Конечно от них. Если подержишь бумагу на свету, то увидишь, что даже на ней — клановый знак, просвечивает там. Выпендрежники. — Прям как ты. — Всё-таки мы — родственники, — вздыхает Годжо. С тех пор, как они ушли, Гето чувствует постоянно всего две вещи: абсолютное могущество и абсолютную ничтожность. Он никак не может придумать достойного решения проблемы, кроме как убить всех, убить всех, убить всех, а это уж слишком легко сделать, когда у него под рукой — иногда буквально — торчит и чешет за ухом величайший маг современности Годжо Сатору. В отличии от него, облаченного в дурацкий монашеский наряд, Годжо восседает на татами в спортивных штанах и огромной футболке с кроликом Мелоди, выстукивает какой-то ритм и в целом выглядит беспечно. Выглядит, как человек, который ни о чем таком не думает, ни о чем не думает. Уничтожение не-магов, да, не похоже ли это на борьбу с воробьями в коммунистическом Китае? Откуда он знает, что так точно будет лучше? Эти мысли вертятся у него в голове постоянно, мешая заснуть, мешая проснуться, он висит в этих мыслях как на веревках, как в паутине, в липкой паутине длинных полуночей, душных полуночей конца не менее душного лета. Осенью станет легче, думает Гето. — Ты бы убил своих, если бы они не были магами? Это давно вертится у него на языке. Да, Годжо не считает его чудовищем, Годжо, кажется, вообще не считает ничего с тех пор, как он разрешил ему убить культистов, но ему хочется знать, что он не один такой, что в какой-то другой вселенной не он один стоит в квартире, заляпанной кровью, и кладет на комод семейную фотографию лицами вниз. — Да я бы и сейчас, — Годжо дергает плечами. — А что, надо? — Нет, — Гето качает головой. — Ну и ладушки. Еще ему хочется знать пределы возможного. Не себя как мага, это ему мало интересно, в его списке жизненных целей никогда не было пункта о становлении самым сильным просто так, бесцельно, сила нужна была ему для других, далеких и эфемерных, но тем не менее — целей. Пределы того, что Годжо отдает ему в руки. Себя — да, но до каких пор? Для девочек он обустраивает отдельную комнату недалеко от своей собственной, а Годжо же и так всегда обретается где-то поблизости. Гето думает о том, что логичным продолжением траектории их движения будет найти Годжо в своей кровати, но пока что тот обнаруживается только в дверях комнаты ранними утрами или глубокой ночью. — Скучно, — говорит Годжо. — У меня нынче слишком много свободного времени. Гето предлагает ему заняться делами культа, но тот только отмахивается, мол, это твоя идея, вот и таскайся со своими последователями и целователями края одеянья, брезгую, мол. Когда они остаются один на один, как сейчас, мысли начинают одолевать его еще сильнее, еще ярче, он хочет протянуть руку и управлять Годжо так, будто тот — один из его проклятых духов. Это стыдно и глупо, стыдно и глупо, он никогда не станет проверять. — Не знаю, что им надо, если честно. С тех пор, как бабка померла в клане не осталось ни одного нормального человека. Сейчас на моем месте скорее всего кто-то из кузенов, исполняет обязанности, таскается на встречи и советы, в общем — муть. Сомневаюсь, что они пытаются ко мне подлизаться или наставить на путь истинный. Таинственный дурак, конечно, хуже прямолинейного. Положить суть души на язык и проглотить, как таблетку антибиотика. — Почему сразу дураки? — Потому что я их, вообще-то, хорошо знаю. А, ну да. Клан Годжо — часть Годжо Сатору. Интересно, каково ему ощущать себя не частью — пусть бы и самой главной — а отдельным куском? Выступила ли кровь на месте, где он сам себя оторвал? У Гето кровь — вместо пота. Он вытирает лоб тыльной стороной ладонью, но ничего не видит на коже руки. Обман зрения. — Да, точно, — говорит он и улыбается. Какие они всё-таки разные, и как ал закат за окном, как он разливается по верхушкам деревьев, и как птицы узкой полосой пересекают небо, делая его похожим на тело с шрамом. — Я думаю, это письмо не для нас, а для старейшин. Чтоб видели, что обезглавленный клан Годжо все еще шевелит лапками и машет пальчиком в мою сторону. Всячески осуждает и выказывает озабоченность. Политика — дурная игра. Все ады заберут политику, не-магов, смерти, боль, страх, старейшин, дураков и родственников. Гето подается вперед в тот момент, когда Годжо проводит рукой по отросшей лохматой челке, а потом, передумав, делает пол движения назад. Танец под присмотром чуткого бога, но боги тут — они. — Ну чего ты? — Годжо звучит смешливо, ласково, но Гето не делает нового движения, так похожего на волну, не качается маятником ни вперед, ни назад, а замирает на месте. — Ничего. Думаю, что делать. Годжо пожимает плечами. — Ну хочешь, мы всё-таки всех поубиваем и станем сидеть на горе пепла как дурачки? — Вот именно, — Гето вздыхает, — как дурачки. Не хочу я пепла, Сатору. Тот улыбается: — А чего хочешь? — Поспишь сегодня со мной? В свои семнадцать лет, два из которых он дружит с Сатору Годжо, Гето кажется, что ему уже давно под сотню, и что Годжо он знает минимум половину из этих лет. — Ха! — говорит Годжо, — детское время для сна, у меня в планах вообще-то был просмотр кино. Я недавно в прокате взял отличный фильмец, думал, сегодня пол вечера на него потрачу. — Хорошо, — Гето понимающий друг. Понимающий лидер религиозного культа. Понимающий сын, если уж на то пошло. — Можем в твоей комнате посмотреть, если ты тоже хочешь. Когда фильм переваливает за свою половину, Гето начинает засыпать, а молодой агент ФБР на экране попадает в сложную ситуацию. Что ты выберешь: друг или идея? Годжо лежит, свалив на него свои длинные ноги и ест какие-то леденцы, отчаянно хрустя ими. Ужас дантиста. — Эй, — он толкает Гето в плечо, — ты спишь что ли? Да ну тебя. — М, — отмахивается тот, — я слушаю и мне все понятно. — Ну ладно, — Годжо возвращается к конфетам, а Гето, всё глубже погружаясь в слои дремы, пододвигается к нему так, чтобы прилечь на плечо. Годжо теплый как кот и беспокойный как гнездо ужей, он вертится и ест конфеты, фыркает в каких-то таких моментах, где обычно не смеются и постоянно пытается сунуть конфетную руку Гето в волосы, а тот все время от этого отбивается, но голову не убирает. Ему впервые за кучу времени спокойно и тихо. В голове, по крайней мере. Липкие мысли кто-то посыпает тальком, и они на минуту отпускают его из плена. Он не замечает, как засыпает окончательно, как фильм заканчивается, как Годжо аккуратно перекладывает его голову на подушку, а потом сидит на краю кровати и улыбается сам себе перед тем, как улечься рядом и всё-таки запустить ему руку в волосы. Утром будут дурацкие колтуны. Утром Годжо говорит: — Дай мне карт бланш на действия. — Что? — поднимает на него глаза только что проснувшийся Гето. И правда — колтуны. — Карт-бланш. Я могу делать, что хочу. Конечно, он может. Кто его остановит? Только свободная воля. — Можешь. — Скажи мне это. — Делай, что хочешь, — отмахивается Гето и идет в ванную распутывать волосы. Годжо, видимо, телепортируется прямо из его спальни так и одетый в домашнее, лохматый, и Гето чувствует, как образуется пустота на месте, где он лежал, и тут же заполняется мыслями, утром, делами. Годжо не появляется еще пару часов, за которые Гето успевает разбудить близнецов, одеть их, одеться самому, позавтракать и распланировать день. Быть лидером культа, однако, хлопотно. Смотреть за двумя детьми — еще хлопотнее. Его, к счастью, не хватает на мысли о том, что хотел от него Годжо. Он возникает внезапно, прямо посреди аудиенции Гето с одним из представителей структуры культа. Среднее звено управления всегда лояльнее и послушнее, чем высшее. На них приятно и легко влиять. Годжо материализуется в углу комнаты практически из тени, шугает рукой мужичка, который тут же выскакивает из помещения, и усаживается перед Гето. — Прости, что без очереди. Он весь в крови, его волосы торчат слипшимися иголками, футболка с мультяшным зверьком тоже в крови, и комната тут же заполняется стойким, тяжелым запахом, который не перебивают даже горящие благовония. — Ты ранен? — спрашивает Гето, чтобы не выдать то, как сильно он хочет спросить, на что же, не проснувшись, выдал карт-бланш. Чья это кровь? — Ха, — говорит Годжо. Не смеется, именно говорит, и ощущение от этого такое же, как если бы кошка вместо мяуканья произнесла бы «мяу» как человек. — Не ранен, конечно. За кого ты меня принимаешь? — Просто спросил. Когда на человеке столько крови, это первый вопрос, приходящий в голову. Кого ты убил? Кто это? Кто это? Годжо поднимает голову и становится совсем похож на главу клана. Самурай в ставке после боя. Хаттори Ханзо. О чем я не подумал? Что не учел? — Клану Годжо точно не придется больше писать нам дурацкие письма с призывами покаяться и извиниться перед человечеством, — улыбается он, не смотря в глаза, и, прежде чем Гето спрашивает, отвечает на не заданное. — Я убил всех Старейшин. Думаю, это хорошее начало. Гето целует его сквозь кровь и чужую смерть, которую можно и нужно понять, простить и оправдать. — Да, хорошее, — говорит он, и поднятые плечи Годжо опускаются, расслабившись. Он может всё, может всё, может всё, нет, они могут всё. Гето ерошит липкие волосы и смеется. Конечно, они начнут изнутри, а уже потом убьют всех.