Сломана

      —Кис… Я не могу уже. — Боря валялся на диване на их базе, со стоном откинув телефон на столик. — Несколько уебищно, что я хочу с ней сойтись? Я же мудак. Сам же предложил, сказал, что устал.       Ваня так заебался его слушать, честное слово.       —Хенкалина, хорош гундеть, сейчас ещё Мел придет и я с вами обоими повешусь. — Хотелось просто взять за шкирняк, прижать к стене и наорать. Но Хенк, как ни крути, выигрывал в этой ситуации. — А если тебя опять с Полиной увижу, вообще стрельнусь. Да, она классная, красивая, — Кису сейчас раздражал даже собственный тон, — пиздатая, секси, роскошь… Но всë, аревуар. Ты мудак, она шалава, всë, разошлись. Затрахал, реально.

***

      И так каждый день. Неделю. Днём. Ночью. Вместо уроков. Специально будто. Будто знал же, гадина.       Кого-то удивит признание Вани в том, что он влюблен в лучшего друга? Навряд ли. Даже самому Кислову от этих мыслей было уже ни горячо, ни холодно.       

***

      Но он едет посреди ночи к Хенкину после сообщения «спишь?». Парень всегда пишет с маленькой буквы, на это его подсадила как раз Поленька. Едет, бежит, как верный пес, потому, что не просто любит. Он что угодно готов сделать, что только сможет. Всë равно жизнь торчка не так важна, как сына мента. И они играют в приставку, встречают рассвет, оставляют неосторожные синяки — всë, как и всегда. Оба же солгут, если скажут, что не отдали бы последнее ради этого.       Ночь заканчивается кровавыми ватками в носу Кисы, потому что устал закрывать рот.       «Хенкалина, твою мать! Ты же сам прекрасно понимаешь, что виноват! Ты сам и виноват. Не вернется она к утырку, который еë ни во что не ставил. Сука, как ты не поймешь! Успокойся уже!» — Стоил ли стафф этого разговора? Наверное.       Ты сам и виноват. Как же правильно слово-то подобрано, ведь так метко укололо.       —Вань, прости… — Сколько раз он так сидел? Между коленей парня с ватой в руках и искренностью с мерцающих голубых глазах. Блядских голубых глазах.       —Да, нормально всë, не ной ты так. Жить точно буду. — Сказано было с сарказмом, но умирать тут никто не думал. До двадцати одного точно, слишком рано, слишком скучно.       Это было плохой идеей целовать тебя. — Возможно напишет, а возможно и не напишет потом Кислов. Черт его знает, что будет потом.       Боря начал подниматься, видя, что кровь почти кончилась. Он был трезв, как стекло, ибо отцу бы не понравился любой другой исход. Именно в этот момент непонятного полуприседа его резко притянули за домашнюю футболку, по неосторожности делая достаточно большую дырку по шву: хлипкая, стершаяся давным давно ткань не выдержала. Ваня изо всех сил постарался сделать так, чтобы они не столкнулись зубами, и это почти получилось. Разве что, слабый металлический привкус остался на губах, но уже не было сил ждать, терпеть и глотать такие идеи, как вязкую, ненавистную сперму. Мгновение, как судорога по всему телу от долгой прогулки, пронизывало каждый позвонок тонкой иглой, задев все пучки нервов. Этот короткий, косой, неудачный чмок не был «я тебя люблю», нет конечно… Скорее «ты мне нравишься» или «я к тебе неравнодушен» с каплей, невесомым послевкусием: «хватит в свои блядушки играть», отдавшим кровавыми нотками.       —Прости. — Как же вовремя, сука, Константин Анатольевич вернулся с ночной смены. Этот глухой, отчеканенный звон ключа в скважине Ваня выучил лучше, чем номера друзей. Парень пулей вылетел из квартиры, кинув язвительное, — Константин Анатольевич, доброе утро, уже ухожу, не шманайте бога ради.       —Борис, — «какого хуя?» — успел продолжить Хенк раньше отца, но только мыслях, — какого хуя? Я разрешал тут притон устраивать? У тебя до экзаменов всего ничерта, а ты с Кисловым таскаешься. Пойдешь в ментуру — я самолично тебя убью.       А Боря стоял в ахуе, не понимая, что вообще происходит. Что думать? — А мог ли он вообще думать? Была надежда, что это не сон. Он не слушал, у отца всегда одна пластинка.

***

      Они почему-то, несговариваясь, оба делали вид, что ничего не было. Разве что Хенк заметил, что Кислов стал в последнее время ещё громче, чем был месяц назад. Теперь понятно его поведение — обычная ревность. Сейчас же Кисы не было слышно, даже Мел был громче. Боре хватило нескольких дней, чтобы устать от этого. Нельзя всегда всего избегать, надо, чтобы кто-то догонял.       —Вань. — Он сумел выловить парня на выходе из школы, схватив за рукав свитера, на что получил быстрое и холодное: «в пять в бухте». Кровь перестала циркулировать в этот же момент.

***

      С моря дул ужасный ледяной ветер. Капюшон трешера сдавался, падая назад. Что сейчас будет? Хенкин уже смирился с дуэлью, да, на самом деле, с чем угодно. Всë лучше тишины, термитами сжирающей все внутренности.       —Я думал, струсишь. — По голосу слышно, что улыбается, сверкая зубами. Возможно даже с косяком. — Что хотел?       —М, ничего? Ты сказал, а я пришёл. — Боря повернулся, в бедра неприятно отдал холодный, ещё не нагретый камень. — Объяснить ничего не собираешься?       —К примеру? — Кислов вальяжно спускался к другу, и нет, меж зубов ничего не было.       —Кис, идиота не корчь, перед Генкой в натурала играть будешь. — Положение у них было донельзя наоборот теперь: Боря на холодном камне, а сверху стоит Кислов. У Вани внутри всë сжималось, крутило, а ноги ослабевали. И ничего ты с этими чувствами не сделаешь. — Ну?       —Баранки гну. — Ожидаемо. Киса хоть когда-нибудь сменит наконец гнев на милость? — Хенкалина, ты бы еще поэму сочинил и громче орал.       —Если надо, вообще без б. — Хенк поднялся, оказываясь впритык к другу.       —Вот, как ты хочешь, чтобы я тебе это объяснил, а? — Ваня и бровью не повёл, лишь глаза поднял.       —Что-то в духе: «Хенкалина, ты откровенно последний мудак, потому что не видишь моей открытой ревности и имеешь наглость ныть по Полине, которую я всеми силами от тебя отгонял, а поцелуй был последним моим вариантом, но твой ебаный отец всë в очередной раз похерил.» — Боря за столько лет научился правдоподобно подражать интонации Кислова, так что прозвучало даже слишком откровенно для обоих. — Но можно и одним коротким предложением. Жду.       —Что за пидорский подкат? В себя поверил? — Ваня напрягся. Ну не мог он такое сказать другу детства, вместе с которым делил песочницу когда-то. — Ты еще скажи, что я убиваюсь и сохну по тебе, как шлюха. Влажные фантазии за реальность не выдавай.       —Расскажи мне тогда, какая реальность. Та, в которой ты мне порвал футболку, а я тебе разбил нос. — Роста они конечно одного были, но Хенк был шире и всë же чуть выше, поэтому его уже ничего не останавливало. Костлявые кулаки были не в новинку. — И ещё кое-что за этим последовало, если помнишь.       —Хенкалина, хватит пидорскими загадками меня заваливать. — Киса сделал шаг назад, выуживая из кармана пачку сигарет. — Мы с тобой друзья, давай на этом и остановимся. Замнем и всë. А то твой батя мне и так мечтает башку скрутить. Давай, у вас этот навык сто проц по родословной идет.       —Не, это не в моем стиле. — Боря сделал шаг вперед, одним ловким движением кладя руку парню на щеку, а вторым нежно прижимаясь губами к противоположным. Кислову будто в голову даже не пришло, что нужно отстраниться, уйти и обозвать на прощание, он просто обмяк и встал, как олень при свете фар. Их обоих точно волной окатило: стояли, не шевелясь толком, не дыша. Никто не решался первым подать признаки жизни, будто признав таким образом, что теперь это что угодно, но не дружба. Палить их было некому, этот участок пляжа в не купальный сезон не пользовался популярностью. В то время, как Хенкин обдумывал, что сказать, и находил слова, Ваня паниковал: «Издевается? Нихуя не смешно. А если серьезно? Да не, не бывает так, не со мной. Ну почему я…»       —Ну что? — Первым не выдержал Хенк, отстранившись. У Кисы губы жесткие, искусанные, нелюбимые. У Бори же наоборот: мягкие, пухлые, почти что детские. — Слишком по-пидорски для тебя? — Усмехнулся парень, убирая руки.       —Стебешься? Ебать, как смешно, Хенкалина, уссаться со смеху. — Не осталось сил даже врезать, Ваня устал от этого. От этих чувств не горели глаза, щеки не заливало румянцем, а такое отношение гасило последние надежды.       —Да ладно тебе… — Хенкин обнял друга, потускнев от такой реакции. — Ты мне тоже нравишься. — На что он получил ощутимый удар в бок. Это был не столько удар, сколько всплеск эмоций: обиды, злости и ещё множества.       —Если хоть кто-нибудь узнает, я тебя тут и грохну. — Киса начал отпихиваться, боясь, что кто-то увидит. — И если я еще хоть раз услышу про Полину или училку твою. Сам будешь объяснять отцу, какая шлюха тебе засос на лбу оставила.       —Хорошо, хорошо…       

***

      Счастье продлилось недолго. По связям, благодаря Кудинову, отца повысили, при чем крупно. Сразу после крышесностного выпускного Хенка поставили перед фактом, что через три дня поезд, а через пять Питер. Не прям Питер, городок ввысь по Финскому заливу. Но, блять, как же это было далеко. Боря не пытался идти против отца, что-то ему доказывать, лишь тихо разваливался на куски, обдумывая, как сказать ребятам. Вот он дерьмо последнее конечно. Доотягивал.       —Хенкалина! Ты, блять, ахуел! Стоило мне сегодня накидаться, так ты в один конец с новой симкой! — Киса не скупился на слова, пихая друга в грудь, перемещая их так по всей базе. Мел не стал вмешиваться: от Вани он очень давно не получал увечий, не хотелось их получить в такой обстановке. — Вот, кто ты после этого? Пидорас ты после этого! А отец твой… Сука, назвать его никак нельзя, всë слишком мягко! Прострелить бы ему сегодня башку и жить дальше, как было! Дерьмоед! — Кислов со всей злости схватился в ворот футболки, не боясь порвать. — А главное, блять, ты, как его верная псина просто проглотил. Я от сюда чую, что ты и не пытался. В то время, как я верчусь блядским ужом, чтобы жить как я хочу, ты просто пляшешь под дудку папочки! Псина блять, самому противно. — Он резким движением отпустил Хенка, пулей вылетая из базы, попутно доставая косяк. Ломало кости, честно сказать, причем у обоих. Это был худший исход, который мог представить себе Ваня. Он прекрасно понимал, к чему это приведет. К синдрому отмены, когда выворачивает, метелит до тошноты от тоски. И он же выбрал провести последний день так. Выдрать их любовь с корнем, оставить кровоточащую рану и плюнуть. Ему не нужны были обещания, пустые вздохи и прочее. Ему нужен был Хенк, его Хенкалина здесь, рядом, в сраном Коктебеле. После переезда никто никого не будет искать, эту херню даже не стоило начинать. Незачем, если все прекрасно понимают, что это – конечная.

***

Прошло лет десять, никто не считал

      Ночь, улица, фонарь… Ебал он это всë. Борис Хенкин сидел в полицейской машине, докуривая серый винстон с кнопкой, пока разглядывал, есть ли кто на недострое. Сказали, подозрение на подростков, но «Прапорщик Хенкин, скатайтесь, припугните». Потушив сигарету, мужчина пошел внутрь. Вместо охраны был святой дух: на первом этаже валялся крестик без шнурка. Ни дыма не было видно, ни толпы. Так бы маячок включил, и от мигалки забегали сами, как тараканы.       Там на четвёртом этаже сидел парень: щуплый, с кудрявыми чёрными патлами и косяком в зубах, свесив ноги. Его жизнь давно закончилась, не начавшись. Наслушался друга и уехал в Питер, бросив мать, что нашла хорошего мужчину. И что с ним сейчас? Всë ещё хуже, чем было в родном городе. Иван скатился до самого низа. Да, у него были некоторые связи, если поискать, но так не хотелось возвращаться к матери в таком виде. Не хотелось, чтобы она видела, во что превратился еë сын: волосы в собственной крови, криво зажитая ключица, всë тело в одной большой гематоме… Сломанный нос был лишь мелочью, немного затрудняющей дыхание.       —Что? Не поеду я никуда. Забудьте меня, как страшный сон, а я забуду вас. Я устал. — Он понимал, что его ждëт. За такое на прошлой неделе человека оставили инвалидом, а месяц назад — убили. Но трубку сбросил, выкидывая телефон куда-то в мрак ночи. Это был страшный сенсор, который он нашел на авито на время «работы». Симка была левая, компании. Этот притон не умел отличать липовый паспорт от настоящего.       Кажется, шаг и всë: спокойствие, гармония, ничего. Одно сплошное ни-че-го. Где-то на заднем плане по-мультяшному скакала единственная мысль, что, может, появится ещё кто-нибудь, заберëт его в родной Коктебель и прояснит жизнь. Пустые надежды.       Поэтому он шагнул, не задумываясь, что матери даже похоронка не придëт из-за неразберихе в документах.       Но вместо смузи из внутренних органов Иван чувствует удушье и то, как сильно давит одежда. Его кто-то тащит?       —Что ты себе блять позволяешь? Съебался, шкет, взрослые люди решают свою жизнь. Иди мамке поплачь. — Конечно он брыкался. Даже извернулся так, что получилось прописать под ребра незнакомцу. — Ты же меня не переубедишь, ты не оживший Спилберг.       —Спилберг? — Борис наконец посмотрел на парня, надеясь, что ему послышалось. — Я хуже.       —Точно не Гена, поэтому съебал. Я тощий, но не хрупкий. — Кислов вырвался, но вместо самовыпила решил сначала доходчиво объяснить оппоненту свою позицию, резко ударив в нос. Хруст хряща эхом отразился от бетона.       —Хенк тебя устроит, чтобы на минуту задержаться? — Удар и правда был красноречив. Костяшки со временем стали ещё острее.       —Да пошел ты на… Что? — Парень встал, как молнией поражённый. Нет, нет, нет, лучше уж сдохнуть! Но тело думало иначе, не поддаваясь.       —Прапорщик Борис Константинович Хенкин. Для тебя ментëныш. — Мужчина наклонил голову, стараясь не залить форму. — И, боже блять, прозвучит паршиво, но не надо. Зная тебя, ты и не из такой залупы выход найдешь. Генка же нашёл.       —Блять! — Взвыл Кислов, прокручиваясь на пятках вокруг себя. — Ты не ментеныш, ты гондон. — Парень поднял чужую голову за волосы, смотря в голубые глаза. В этих глазах было будто всë, что им обоим нужно от жизни. — Семь лет, Хенк. Семь. И ни за какую траву я не поверю, что ты холостой мент. Или совсем скопировал своего батька и трахаешь вдову в тайне от жены?       —Тебе есть разница? Я от сюда же чую, что ты обдолбан. Я слышал разговор. Тебе есть, куда ехать? — Пиздец, под тридцать, а мозгов с крысиный помëт. — Давай я закажу машину, вместо того, чтобы чувствовать вину перед тëть Ларисой.       —Пиздец. — Кислов одним движением оттолкнул чужую голову, разворачиваясь. — Некуда мне идти! К Спилбергу, блять, и бармену, где мне самое место! И ты, долбоëб, меня сколько не видел? Хуйню не неси, Донжуан.       —Но я же когда-то тебя любил. А глаза у тебя не изменились, а они не врут. — Всë самое нужное: телефон, ключи, деньги и удостоверение, — помещалось в карманах формы. Из него Борис выудил связку, протягивая когда-то другу. — Я настаиваю.       Киса откровенно ахерел, пару минут не находя слова. Его вид должен был оттолкнуть.       —Зачем тебе это? Зачем тебе проблемы? Я один же хер скоро уеду обратно. — Гнев сменился на ступор. И эта фраза… Глаза. Ему никогда не нравились свои карие, стоило увидеть те голубые: чистые, искренние, живые, а не свои, полные лжи и химии. — Головой подумай хоть раз. А… — Кажется, дошло. Аж тошнота подошла к горлу. — Трахнуть хочешь? Как в старые-добрые? Конечно! Всë тот же мудак. Как и папка. Да, пошëл ты…       —Вань, — Хенкин наконец выпрямился, — и мысли не было. Возьми ключи, сядь в такси и хоть на ночь сделай вид, что всë нормально.       Это «Вань» звучало так успокаивающе. Кислов не заметил, как взял ключи и дождался машины уже один. А перед домом напрочь забыл подъезд, этаж… Он забыл даже собственное имя. А телефон, как сказать, давненько всë. Крайний раз парень звонил маме со своего номера пять лет назад. Как стыдно стало в один момент, что не оставалось ничего, кроме как сесть на ступеньки и просто отдать волю эмоциям. По чумазому лицу потекли слëзы, обжигая все царапины.       В это время Борис Константинович доехал до участка, официально закончил смену и только через полчаса был около дома в полной уверенности, что Кислов в квартире и почти спит. Зря надеялся, раз нашел того на крыльце.       —Давай ключи, спать пойдëм. — Из-за волос и правда не было видно глаз, будто парень уснул. Когда Ваня поднял голову, слëзы заблестели. Он впервые ничего не мог сделать, с собой ничего не было, даже салфеток. Видимо, лучше сделать вид, что ничего нет. Они молча поднялись. Квартира не была какая-то крышесностная: кухня с гулькин нос и спальня чуть больше. — Прости за срач. Что есть, можешь поскидать куда-нибудь, я сейчас что-нибудь соображу. — Мозг отключился, как только пришло осознание, что Боря немного так спас человека от самовыпила. — Ванная прямо, около неë кухня. Могу там постелить, можем вальтом на кровати.       Ваня не слушал, просто кивал. По инерции зашёл в ванную, принял всученные вещи… Белый шум вместо мозгов. Что? Зачем? Почему? А главное, нахуя? В чëм была проблема просто опоздать, дать ему расшибиться и дальше спокойно жить, драть баб и быть примерным сыночком? И что только у этого пидора в голове? Кислов со школы не знал, но очень хотел. Особенно после поцелуя в бухте так и хотелось залезть в чужую голову и найти ответы. Но оставалось только не глядя в отражение домыться, одеться и выйти. Шмотки откровенно висели на честном слове. Всегда худое тело окончательно превратилось в сплошные кости. Наркотики это правда страшно…       Но Хенк смотрел, будто не видел, будто не мог пересчитать ребра даже через ткань. Спасибо? За такое вообще благодарят? Иногда хотелось, особенно первое время разлуки, чтобы Кису снесли с ног, закружили в объятиях, поцеловали. Как же жалко. Сейчас о таком и мечтать излишне.       —Долго пялиться будешь? — Не мог он просто стоять. Ощущение, будто голый музейный экспонат. — Нет, я не голодный, не холодный, со мной всë норм.       —Ты не поменялся… — Усмехнулся Хенкин, отводя взгляд. — Вижу я, какое с тобой норм. У меня выходной завтра, разберëмся, что делать. — Ваня и рта открыть не успел, как тут же был заткнут на полувздохе. — Нет, сам ты не можешь. Увидел я, как ты сам решаешь свои проблемы.       Паршиво. Просто паршиво на душе. Но, ладно, уснуть получилось и чëрт с ним. Нет, ни о какой любви с первого взгляда не шло и речи: Кислов прекрасно помнил, как тот съебался, хотя мог остаться. Было всë ещё до слëз обидно.       Ночь пережили и ладно… Никто ни по чью душу не приходил, так что неделька была. Ваня проснулся от запаха, до боли знакомого запаха, которым, кажется, ещё пахли некоторые вещи. Открыв глаза, оказалось, что вчерашний мент в каких-то клечатых шортах жарил блины.       —Доброе утро. — А что еще? Непонятно, но парню было мало. Хотя, у него был отходняк, и ничего не стоило убить за кружку воды и хоть кусок хлеба. Тело было ватным. Кислов вчера на чистом энтузиазме прошёл порядка двадцати пяти километров до того недостроя. Выдали деньги за «работу», он их отправил матери в родной город вместе с письмом. Где-то около той почты был и паспорт, что-то из разряда «под самым большим камнем под тенью Луны в растущей фазе». Да уж… На столе стоял графин и две кружки. Он кончился быстрее, чем Борис заметил. — Чай, кофе?       —Воду, блять, вообще плевать. — В голове вата, руки тряслись, а лицо сине-зеленое. Его просьбу, конечно, выполнили, но по одному взгляду было ясно, что в спокойствии день не пройдёт. Что говорить, если тишина продлилась минут двадцать от силы.       —Вчера ты красноречивее был. — Усмехнулся Хенкин, потягивая кофе с молоком. Он не завтракал, поэтому беседа была лишь вопросом времени.       —Не, я могу на колени упасть и поэму сочинить, если хочешь. — Фраза прервалась непонятным комком в горле, обычное с юности дело. — Но меня расстраивает только два факта: что ты ебаный мент, и что ты опять решаешь важные для меня вещи без меня. Хотя, что ожидать от твоей фамилии?       —Слушай, я тебе вообще-то помог.       —Тебя просили? Дал бы этой сраной случайности случиться и жил дальше. Нет, нам так неинтересно. Ну тебя нахуй, а… — Кислов отвёл взгляд обратно, возвращаясь к завтраку. Хуевое состояние, ещё и шею продуло.       —Ладно. Ты вроде как планировал обратно в Коктебель? Ты уехать сможешь? Если есть проблемы, я могу помочь.       —Как? Как ты мне поможешь? Объяснишь некоторым тупорылым, что теперь я под ментом? Я не собираюсь, а мне реально надо. Хоть пешком, хоть на собаках. Я ввязался в хуйню гуще, чем тогда Генка. Помнишь же? Он же так на связь и не вышел. Я его по знакомым найти хотел, а он как в Сибири потерялся. Сесть не сел, но… Хуй знает.       —Документы где? — Боря не хотел слушать всë это, слишком тошно. — Я понимаю, наркота это чёрная дыра. Дай мне решить эту проблему, если сам не можешь.       —Ох, нихуя себе струя. Откуда столько милосердия? Что, старое решил вспомнить? Забудь, как страшный сон. Если хоть попытаешься, я лично тебе шею сверну. Серьёзно. Ты мне нужен был семь лет назад. Когда Антон загнулся от ломки, когда я два года не мог даже в шарагу поступить. Поэтому включи свои остатки ментовских мозгов. Прошла любовь, завяли помидоры, мы не в Коктебеле, нам не по восемнадцать. — Киса говорил холодно, хотя и в это же время с надеждой. Его эта двойственность осталась последним напоминанием, кто перед Хенкиным.       —Я тебя не узнаю. Где Киса, который за свою судьбу зубы ломал и пëр на всех парах против правил? Где Киса, который чуть не пристрелил отца за мать? Где тот, кто меня чуть не пристрелил в бухте? — Борис хотел его привести в чувства, будто не было семи лет, будто никто из них не поменялся. — Где тот, кто был впереди сопротивления?       —Сдох. Сгнил в подворотне от ножевого. — От этого тона подкатила тошнота, будто не слова, а детальная картина. — Сейчас мне интереснее самому не загнуться от убийства, чем махать стволом. Тем более, пуль давно нет, а ни я, ни Мел, их лить так и не научились. — Ваня отсел на другой конец дивана, откидываясь на подлокотник. — Так что, в наших интересах не нести тут хуйню и играть в Донжуанов, а взять яйца в кулак, и вновь я — в Коктебеле, ты — в Питере. Всë.       —Блять. — Хенкин не выдержал, громко взвыв, сам не понимая, от чего. — Как ты легко говоришь. Блокнул, на связь не выходил, пропал… А я искал способы: через Мела, через маму твою. Знаешь, не так легко найти, когда тебе перерезают все тоненькие ниточки. Особенно, когда год просрал в армии. Ты говоришь, будто тебе одному может быть хуево. Представь, не тебе одному. У меня как-то нет желания жить по принципу «а я же тогда мог».       —Хенкалина, хорош меня пидорскими загонами заваливать. Нихера ты уже не сделаешь. — По глазам было видно, что собеседник вновь витает в густых облаках детских установок про любовь. В такие моменты опускались руки и хотелось вновь пропасть, забив на чужое сердце и чувства. — Раз у нас стол откровений, я не думаю, что целовать тебя тогда было хорошей идеей. — Конечная. Сейчас всë кончится или поножовщиной, или громким сексом. — Если ты хочешь что-то вернуть — могу только предложить сейчас одноразово переспать с резинкой. А потом, возможно, получишь открытку из родного города.       —Врезать бы тебе… — Хенкина прервали на полуслове. На самом деле, он не успел придумать, что сказать дальше.       —Врежь! Давай! Да так, чтобы паспортном контроле развернули! Ты же этого хочешь? Чтобы я остался тут, и меня рано или поздно нашли? Ты сраный эгоист, как и твой папаша. — Киса вскочил, не выдержав. В голове был ворох непонятных мыслей, каждая из которых шевелилась по-своему, как змея в клубке.       Как бы это не было предсказуемо, его быстро нагнали в коридоре. Борис поймал того за руку. Последняя мысль была «похуй», после чего она задушила саму себя. Ваня почувствовал это. Воспользовавшись тем, что чужое лицо было близко, он прильнул, впился в губы, как было со всеми. Дальше всë по одному сценарию: кровать, красные стринги на люстре и «ничего не было». Ничего. Ничего. Ничего. Слово вертелось в голове, сводя с ума. И вот, по ощущениям это ничего окутывает всë. Кислов и сам когда-то стал ничем. Где-то двести самокруток назад и сорок половых партнеров. Кажется, брюхо вскроешь — а там этого ничего: пыль вместо органов, вакуум в области груди.       —Ваня! — Из раздумий его вытащил тяжёлый голос, молотом разбивший клубок мыслей. — Всë нормально?       —Всë нормально. — Киса был полностью уверен, что лежит, так что расслабился. И чуть не свалился Хенкину под ноги. — Просто пошли, сделаем это и продолжим жить жизнь. Иначе пойдëт поножовщина. Поверь, я тут знаю больше твоего.       —Да, что с тобой, блять? — Боря тряхнул парня, чудом не ударив головой о стену. — Хуйню несёшь, а теперь это… У тебя отходняк такой что-ли?       —А то. От самовыпила оттащил, нос я тебе сломал, ты домой привëл, накормил. После этого перманентно ясно, что будет. Не делай из меня идиота. Я по глазам вижу. — Глаза… Кислов только сейчас на них обратил внимание и подвис: такие же красивые, чистые, и губы такие же детские. В Боре вообще мало, что поменялось. То же детское лицо, что и семь лет назад.       —Что тебе вообще может быть ясно? Ты из-под челки нихера смотреть так и не научился. Думаешь, я мент тупой, и мне лишь бы хер куда присунуть? Ошибаешься, Кис. — Теперь притянулся уже Хенкин. В чëм-то была правда Вани, стоит отметить. Но и у них не первое свидание, чтобы сидеть, паранджу нацепив. Борис почти не двигал руки, оставив поверх футболки, в то время как Кислов взял полную свободу, не отказывая себе. Как оказалось, волосы у Хенка так и остались мягкими, пускай и стригся он теперь коротко, не давая шанс ни одному завитку, а жаль. В отличии от лица и волос, остальное тело выдавало возраст: руки огрубели, спина стала шире. Кубиков только не хватало, но ничего, Киса тоже не идеальный. Сильно не идеальный. Он только сейчас понял сравнение друга с Давидом Микеланджело от Мела. Не заметить такие банальные сходства… Видимо, Питер и правда меняет.       —Нахера ты устраиваешь эту прилюдию, если не собираешься продолжать? — Кислов не выдержал, отстранившись. — Сука, я правда понять не могу, что ты хочешь?       —Если хочешь прекратить, только скажи. И, стоит сказать, ты первый начал. — Глупо было бы сказать, что Хенкин хочет всë вернуть. Это было легко и даже в какой-то степени честно, но слишком безрассудно. Иван уже одной ногой в Коктебеле, и снова сжечь те же мосты ему ничего не стоило. — Я хочу, чтобы ты успокоился. И за мной должок есть, если не забыл. За то, что тогда бросил. — Как же Боря это легко говорил, не в силах убрать улыбку с лица.       —Отсосать мне в качестве извинений хочешь? Запылился должок твой, поздно спохватился. — Киса стоял спокойно, несмотря на внутреннее сопротивление каждому слову. Кажется, вот, то самое, чего он так ждал и хотел. Вот его Хенк, осталось только бантик повязать. Стоила ли игра свеч? Отдавшись сладким чувствам сейчас, Ваня опять разобьëт себе сердце в дребезги. — Всë, хватит. Хенкин, серьёзно, зря начал. Надо паспорт мой найти, мне крышу терять нельзя сейчас.       Каждое слово дальше отдавалось ножевым под дых. Семь лет он глотал мысли про Хенка, как кровь из носа. И вот сейчас появился шанс ослабить на пару дней эту изжогу, но нет. Осталось лишь ждать, перезвонит ли Кислов. А этот человек переменчив, как ветер в чистом поле.

***

      —Ты серьёзно всë до последней копейки завернул в сраную предсмертную записку? Кислов, ты ахуел. — Парень курил около машины, приехав на другой конец города.       —А что мне было делать? Там порядка ста тысяч, если не ошибаюсь. Сука, если хоть одна баба Зина на почте сунется… — Привычка выдыхать дым в лицо, будто унижая, никуда не делась. Теперь только меньше пафоса было. Понятное дело, когда ты опять в чужих вещах и на чужой машине. И без гроша в кармане. — Ничё, перехвачу. Ближайший билет куплю и сожгу эту записку. И в конце концов, вспомни, кто мои родители. Мама ладно, но этот Антон, сука. До сих пор не понимаю, как таким редким идиотом можно было стать.       —Ты таким же чуть не стал. — Борис не следил уже за языком, слишком много слов они через друг друга успели пропустить. — Вон, как сигарета в руке шатается.       —Хочешь сказать, я еще хуже? Дружок блять… Ладно. — Киса потушил окурок кроссовком, всë еще мирясь с тем, что надо жить жизнь и как-то выбираться из этого говна. — Поехали обратно, хули. У меня кроме этой бумажки ничего и нет.       Как же это легкомыслие иногда выводило. С одной стороны, хорошо, когда ты легко живёшь, не грузишься, но рассматривать всю жизнь не более двух путей. Какова вероятность, что Ваня не вздëрнется в родном городе? У Хенка с прошлой ночи шестерëнки крутились без продыха, стераясь от неожиданных, не рассчитанных на них, нагрузок. Чтож, придется опять спасать его жопу, героизма в нашей жизни категорически не хватает. От него в груди разливалось тепло, и Хенкин готов был свою жизнь перечеркнуть, чтобы ещё хоть пару раз ощутить это.

***

      Ваня ехал в плацкарте как от мамы: причесанный, отмытый, сытый и с несколькими небольшими купюрами «на сиги и мороженое». Ах, да, и с бумажкой с девятью цифрами в обложке паспорта. Таким гадом себя чувствовал на самом деле. Боря без лишней мысли столько сделал, а Кислов разве что в щеку на прощание поцеловал и в разбитый нос. Жутко неудобно было, когда уходил. До тошноты… тосковал? Наверное. Тоска по тем подростковым отношениям сжигала изнутри жуткой изжогой. В поезде без телефона было много времени на подумать. Слишком много.       —Пожалуйста… — Сука, двенадцатый час. Лучше бы уж задержался, но идти некуда. Парень стоял в подъезде, готовый поспать и на лестничной клетке. Оставались лишь надежды на то, что в ночь с субботы на воскресенье Лариса Николаевна рано не ложилась. Дверь всë же открылась. На пороге стояла стройная светловолосая женщина. — Мам… — Ваня крепко еë обнял, не в силах ещё хоть что-нибудь выдавить из себя.       —Привет, родной. Ты как? Всë хорошо? — Она трепетно обхватила чужое лицо, внимательно осматривая каждый сантиметр. — Почему пропал? Я волновалась.       —Прости, я… Я всë просрал. Мне не надо было уезжать. — Киса не знал, как правильно сказать, какие слова взять. Хотелось, чтобы его наконец поняли без них, как ребенка. — Я соскучился.       —Ладно, проходи давай. Женя сегодня в ночную. Утром мы сядем, и ты мне расскажешь всë. Времени много, сейчас… — Лариса была на удивление спокойна, лишь слëзы стояли в глазах. Расстелить старый диван было нетрудно, хотя Ваня постоянно подбивался под руку с помощью. — Ванюш, ты устал, — еë перебили на полуслове.       —Ты тоже.       —Не перебивай меня. Ты с долгой дороги. У тебя есть сменные вещи? Я твои не трогала, они также в шкафу, недавно, вон, стирала.       —Есть. Спасибо, мама, правда. — Господи, каким он стал сентиментальным, как сопля раскис. Вот и сейчас стоял на грани слëз, не зная куда себя деть, как слон в посудной лавке.       В ручной клади у него и правда была одежда. Конечно же не его. Боря отдал несколько старых вещей. К сожалению, трешер не перепал, но это уже вопрос времени. До слëз, оказывается, приятно, когда физически чувствуешь чужую поддержку. Чужой кондиционер вперемешку с парфюмом от одежды, мягкое домашнее постельное белье.       —Мам, — Кислов заметил силуэт в коридоре, — я люблю тебя.       —И я тебя люблю, Вань. — Послышался женский голос. Давно не было так тепло.

***

      Две недели сраная почта тащила письмо. Убить этих людей мало. Сложно было объяснить маме, зачем он тогда послал письмо, если приехал. Пришлось рассказать про Хенка. Про то, что тот вытащил его из говна звонкой пощечиной. А ведь Ваня спасибо так и не сказал за то, что сейчас не червей кормит, а с мамой за чашкой чая сидит.       В этот же день парень за наличку купил телефон. Просто чтобы звонить, много ему не нужно было. Первым в списке «нужно срочно позвонить» был Боря. Только на гудках парень задумался, а что ему вообще сказать. «Я доехал и не вскрылся»? Ну, молодец, хули.       —Слушаю. — Уставший голос, из трубки аж повеяло выветрившимися духами.       —Привет. — В голову ничего не пришло. Докатились, теперь к телефонному разговору репетиции нужны. — Ты как?       —Привет, Кис. Не я ли должен спрашивать, как у тебя дела? У меня то как всегда. — Улыбается, и это слышно. Так хорошо от этого было, словами не описать.       —Да, тоже ничего. Щас телефон купил, работу начну искать. Мама просила тебе привет передать. — Холодный прибрежный воздух закрывал лицо волосами, выбивая сигареты из рук резкими порывами. — Я соскучился. — Само вылетело вместе с ветром.       —Спасибо, ей от меня тоже. — Хенкин откровенно удивился фразе. — Не заболел?       —Хуже. Повзрослел, кажется… — Не хотелось развивать диалог в сторону насколько всë плохо. — Из наших никого в Коктебеле не осталось? Хоть встречу одноклассников сделали бы.       —Хуй знает, знаю только, что Мел в Питере. Он же у нас то музыкант, то танцор… Толстый точно остаться должен был и Ритка. — Диалог в никуда. Лучше уж бы не звонил. Хотя, Киса набрал просто услышать чужой голос. Был бы он ещё чужим.

***

      Всего месяц, а Ваня был готов стрельнуться. Но в один момент Боря скинул адрес и время. Передëрнуло от воспоминаний, как также кидали закладки.       —База? — Здание, прогоревшее до основания, которое было некому сносить. Всë тот же самолëт. — Может, ошибся? Тем более ни привет, ни пока… Сука, хули я не уточнил? — Кислов простоял не меньше получаса, будто ждал второго прихода.       Дождался. Его буквально снесли с ног, начиная кружить в объятиях. Боря немного не рассчитал, и они свалились на жухлую траву. Киса оказался сверху, сразу же поднимаясь на логти.       —Совсем придурок? — Хенкин лишь рассмеялся. Так легко и звонко, так беззаботно.       —Почему придурок сразу? — Борис не собирался отпускать, крепче сжимая парня в объятиях. — Ты сказал, что соскучился тут один. Я не мог тебя опять бросить.       —Сука, Хенкалина. — Как бы это не было клишированно, Ваня подзавис на чужих губах. Внутри был сраный фонтан чувств, он был бессилен против них.       —Да, мозгов у меня нет. Мы с этим определились давненько. Именно поэтому я здесь под тобой. И меня всë донельзя устраивает. — Хенк не мог просто поднять голову, чтобы дотянуться до Кислова, а так хотелось. — И да, мне срать, кто тут что увидит. Тут меня уже мало кто помнит.       —Когда ты уже повзрослеешь? — Киса, не имея других вариантов, просто лëг сверху, спустившись с локтей. Вместо ответа он получил слишком много: чужое тепло, двухдневная щетина и неловкость слились в поцелуй. Это не было как в Питере. Нет, совсем нет. То было быстро, пошло и требовательно. Здесь же трепет, робость и неуверенность в своих действиях. Казалось, что Боря готов был сразу отстраниться и привычно извиниться, если бы не то, что он получил согласие, ответные действия. Сладко так, что жопа слипается. А в девятнадцать лет парень был готов продать душу ради этого. Сейчас же было ощущение, что не нужно это всë. Но такое тепло каждый день не чувствуется, жалко его терять.       Запутался уже Кислов. Не ложные ли это чувства? Не говорит ли в нëм детская недолюбленность, если он так вешается на чужого человека? Именно чужого, они уже давно не знали друг друга. Но так легко целовались, что крышу сносило. Ваня прекрасно головой понимал, что тут или да, или нет, или отношения, или опять потеряться. Так не хотелось, почувствовав тепло, вновь уходить, убегать в холод. Что, если всë-таки да? Да, не, бред. Практика давно показала, что оптимальный вариант для таких — это трах на две ночи, а потом свадьба на нормальной. Тревога не хотела отпускать даже в такие счастливые моменты.       —Можно ещё хоть пятнадцать секунд побыть счастливым человеком, а потом уже нацепить клеймо прокурора? Честное слово, Вань, будь я «взрослым», как ты сказал, то не приехал бы. А так, я таких пиздюлей получил от отца, что мне необходима стоящая компенсация. — По Хенкину было видно, что его совсем не заботила сейчас мораль. Эти голубые щенячьи глаза говорили слишком много за своего владельца. — И не надо нести чушь про то, что мне это не нужно. Можно я сам решу, что мне нужно, а что нет? Кис, мне не шестнадцать лет, а ты не обязан каждый раз мне напоминать, что хуже тебя в моей жизни не будет. Было уже. Блять, если надо, я тебе хоть поэму сочиню. Пожалуйста, только не неси чушь про своё вот это вот всë. У меня же отец с твоей мамой когда-то сошёлся, почему мы не можем?       —Да потому что блять! — Кислов поднялся, отряхиваясь. Сложно было описать словами на самом деле. Это же ещё извернуться наружу так надо. — Потому что я прекрасно понимаю, что ты в итоге точно также найдешь себе Катьку, Ритку, да кого угодно, а я буду опять себя по пеплу собирать. Плавали уже, знаем. Тем более, ты хоть представляешь себе, чем я занимаюсь? Нет. Я на протяжении четырёх лет спал с мужчинами за деньги, за дозу. Понимаешь, на каком дне я? Даже представить себе не можешь.       —Серьёзно? — В глазах заиграл не страх, а беспокойство. То самое, будто мамино. Не мог Хенк от него избавиться. — Вань…       —Не ванькай, не кискай, пожалуйста. Я правда устал, и я правда не понимаю, чего ты ко мне прилип, как банный лист.       —Хорошо. Ответь пожалуйста на один мой вопрос. Если мне плевать на это, ты себя отпустишь? Мне не важно, насколько твоя жизнь может поменять мою, она уже. Мне важно, как наша жизнь может поменять нас. Правда, меньше всего я сейчас хочу опять тебя потерять по собственной тупости и твоей упертости. — Хенкин сидел на траве, смотря сверху вниз. В любом случае, для него его возраст был даже не половиной жизни, так что хотелось пробовать и искать лучшее, желанное. И вроде он его нашел.       —Что? — Кислов сел на корточки перед Борей. В груди сначала что-то щелкнуло, а потом йокнуло. Отпустить себя? На самом деле до безобразия хотелось. Последнее слово за ним, поэтому надо в этот раз включить всë-таки свой мозг. — Ты мне сейчас предложение пытаешься сделать? Не смей шутить блять.       —Я не шучу. Мне это вслух прямо сказать? — Долгий зрительный контакт будто сказал: «да, надо». Набрав воздуха в лёгкие, он выдал на одном дыхании: — Мне кажется, я опять в тебя влюбился. И мне плевать на твои загоны, по поводу того, что я не могу опять этого чувствовать. Я слишком долго ждал, чтобы опять всë просрать по собственной тупости. Я хочу от тебя услышать сейчас хоть что-нибудь. Так или иначе, я могу тебе неплохо так облегчить жизнь, только попроси. — Хенк поймал Кислова буквально за руку за несколько секунд до того, как тот опять бы сбежал. — От себя не сбежишь.       —Честности хочешь? Ладно, поиграем по-твоему. — Тошнота подкатывала к горлу, стоило начать формулировать «нет». Будь что будет, уже насрать. — Я все эти семь лет пытался забыть, отстраниться. Не получилось. — Киса спустил на тормозах самого себя, так что неизвестно, что будет. — Я всë также, как пубертатный шкет, готов спускать просто на вещь, пахнущую тобой. Ты мне снишься, только не такой, тот Хенк, который краснел полгода просто от поцелуев, а при сексе просто сгорал, у которого были белые кудри и синий трешер.       —Это да?       —Это пизда, Хенкин. Это глубокое очко, в котором я сижу уже как дома. Мы конечно, если хочешь, можем попробовать, но я ничего обещать не буду. Могу лишь обнадежить, что с наркотой у меня всё. Здесь все поставщики мутные, мне это не надо. — Ваня сидел на корточках перед Хенком, утопая в этих голубых глазах. Хотелось захлебнуться в них.       —Вопрос у меня другой был. Ты сам этого хочешь? А то ты каждый раз только и делаешь, что меня отговариваешь. — Боря не спешил подниматься, земля ещё не промерзла, было вполне комфортно.       —Хочу. До дрожи в руках и чесотки хочу. Ты представить себе не можешь. Чем-то даже на ломку похоже. — Наконец признался Кислов. Ему не оставили выбора. И да, про вещь, в его случае футболку, это была не метафора. Но уже не было стыдно. Стыд как-то сам по себе перестал существовать в его жизни.       —Что-ж… — Хенкин всë-таки поднялся, оттряхиваясь. — Я тебя подкидываю до дома, ты собираешь монатки и живешь у меня. У тебя нет выбора, а квартира тут уже моя.       —Какого хера, Хенкалина? — Киса разве что цветы маме мог купить, и то не каждый месяц. О квартире он и не задумывался, съëм только. — Сука, ты квартиру купил, как за хлебом сходил? Пиздец.       —Ты забываешь, что я мент. А ты у нас закладчик мелкого опта. Так что, да, мы ровесники. Но я выгляжу младше, поэтому и ты и бесишься.       —Зато, малолеток клеить легко. — Ваня сел на заднее. Сиденье внедорожника из белой искуственной кожи легко скрипнуло от ерзанья. — Почему кожа?       —Почему нет? — Вздохнул Хенкин, поправляя зеркало.       —Трахаться неудобно, прилипает всë. Или ты из тех, кто слишком сильно любит свою машину, что ничья пизда тут не была?       —Кис, ты кроме как о сексе хоть раз в неделю о чëм-то думаешь? Тебя послушать, будто хую микрофон дали.       —Раз в неделю?.. О жопе твоей иногда, иногда о глазах. Так вообще стараюсь не думать, голова болеть начинает.

***

      Счастливая семейная жизнь? Хера с два. У Кислова двинулась крыша: без наркоты начался синдром отмены. Он уволился из-за того, что не мог работать. От постоянных судорог сводило, крутило и ломало все конечности. А дальше только хуже. В одну ночь парень вообще еле как дополз до туалета, проснувшись в холодном поту от кошмара, постепенно переходящего в паническую атаку, а ноги скрутило невыносимой болью, от которой тошнило уже несколько недель. Боря был на ночной смене. Конечно, сдался ему этот наркоша, тем более без товара. Ваня несколько часов выл подбитым волком, когда паника отошла немного, пока голос окончательно не сел. Была мысль просто вскрыть вены, но не хотелось доставить хлопот: никому не надо было дополнительной работы. Да и он не дополз бы до ножа, сил не было даже держать спину, так что Киса лежал на полу, свернувшись в подобие морского узла и выл, что есть силы кусая собственную ногу, чтобы соседи кого-нибудь не вызвали.       Что было дальше он не помнил, два похожих дня слились в одну сплошную неделю: когда-то хуже, когда-то даже были силы пережевывать еду, но организм еë отвергал.       —Сука, не смей еë приплетать! — Осипший голос звучал смешно бы, но точно не в этой обстановке. — Последнее, что еë должно заботить, это не склеил ли я ласты от ломки! — Этот разговор Ваня помнил лучше всех. — Знаешь, я и сам замечательно справлялся, раз перед тобой стою. Про диспансер даже, блять, не думай. Не буду я находиться среди душегубов и блядей.       —Вань…       —Ещё одно твое ебливое «Вань», я тебя прирежу. Я тебя предупреждал хуеву кучу раз. Ты меня не слышишь. Ты меня никогда блять не слышишь. Мента кусок, членом только и думающий. Иди жену родную трахай, от которой съебал в один конец. Там небось такой же мудак растет. А от меня отъебись со своими сюсю-мусю. Неприятно видеть? Не смотри, я съебу вообще без б. Только не надо делать вид, что тебе не всë равно. Не было бы тебе всë равно, ты бы не стал сраным ментом, как твой ебаный батя. А я ещë удивлялся, что вы такие разные. Нихуя.       Удар. Звон в ушах. Что-то твёрдое ударяется в область виска, или шеи… Кислов вырубился скорее всего ещё до удара об стол головой. Зато выговорился. Он давно не задавался вопросом, а почему же его реально ещё не выперли? Нашли, что называется, умыли, одели… Да, против его воли, но для его блага. Ой, как не хотелось заниматься этим самокопанием.       Ваня проспал достаточно долго, но не слишком, чтобы беспокоиться. Парень в последнее время мог спать больше половины дня, а в оставшееся время лежать и выть от боли. Сраный день сурка.       —Ваня, Ваня, — Хенкин начал его тормошить, нутром ощущая, что дело пахнет керосином, — Киса, блять!       —Добить хочешь? Давай. — Кислов не думая приподнялся, толком не проснувшись, и чуть наклонил голову, чтобы удобнее было целиться.       —Да, блять… — Боря мягко взял его лицо в руки, поворачивая на себя. — Скажи, как тебе помочь? Без твоих ебаных шуток, пожалуйста. Что мне сделать? Я сделаю всë, что могу.       Хуже всего было видеть этот пустой, смиренный взгляд в глазах, в которых всегда была бешеная искра. Хенк не мог не винить в этом себя, черт его знает, почему. Возможно из-за того, что тогда не убил сраного Рауля и не облегчил жизнь многим. С этого момента до него же и дошла идея маховика времени. Странно, казалось, что он давно остановился. Но, видимо, клеймо.       —Ты хочешь инструкции? — Иван даже скалиться не стал. Надоело выражать эмоции, слишком много сил тратится. — У меня их нет. Я сам в душе не ебу, что делать.       —Я не прошу инструкции. Я просто хочу знать, что с тобой, как ты себя чувствуешь. Я хочу хотябы примерно знать, как тебе помочь на том уровне, который мы оба понимаем. — Было безумно стыдно за завалы на работе, из-за которых Хенкин мог пропадать не на восемь, и даже не на двенадцать часов. Он был готов любой буквой алфавита сложиться. — Говори, вообще всë что угодно. Пока ты говоришь, я хотя бы знаю, что ты жив.       —Открой окно… — Киса не мог ничего уже, тело обмякло от бессилия. — Я хочу полежать, пока нет боли. Мне плевать, где ты будешь, просто не уходи из квартиры. — Кажется глупым, но в таком состоянии сам не знаешь, чего хочешь. Ваня не мог приковать его к себе, как и совсем отогнать, беспокоится же. В дне сурка появилось разнообразие. Всë же наладится? Это же всего лишь один из жизненных этапов. Но уже через несколько часов Кислов выл и просил прирезать себя. Всю спину схватила тошнотворная судорога. Несмотря на старания Хенка, она не сходила, пусть и стало немного легче. Обезбол уже никакой не помогал, а колоть его было весьма рискованно. Боря готов был с себя самого кожу содрать, лишь бы не видеть мучения близкого человека. Киса вился ужом, впивался ногтями и зубами и мог лишь тратить последние силы на тихие стоны, заглушенные своей же рукой. За целый вечер было только одно слово: «Не уходи» — очень тихое, сказанное почти одними губами, словно маленький мальчик умоляет маму не отпускать его руку в толпе. У Хенкина самого сердце кровью обливалось, а сейчас он сидел на корточках, на одном дыхании говоря однотипные фразы, что не уйдет. В этот же день парень позвонил, договариваясь на несколько выходных дней, божась, что потом хоть спать на работе будет. Сейчас был экватор, как выяснилось. Это несколько дней, потом будет легче. Ну, если верить знакомому наркологу. Хотя, он сейчас мог и в инопланетян поверить.       Любить страшно. А любить как Хенк — самоубийство.       Спать на полу кухни было холодно. Да, в тёплой кофте, в штанах, но холодно. Подскакивать от каждого шороха тоже не очень понравилось. Зато Ваня хоть поднялся сам, значит, какие-то силы появились.       —Ложись. Борь, ты же на себя не похож. — Парень отполз на другой край, освобождая нагретое место.       —Да, нормально всë. Щас, кофе выпью и встану на ноги. — Было видно, что сном там и не пахло. Даже двух часов в сумме не проспал.       —Ляг. Не заставляй меня орать. Ты прекрасно знаешь, что я припизднутый. — Стоит отметить, своего он добился. На подлокотнике тоже неплохо дремалось. Прохладно правда, но окно это был отдельный цирк в шести актах. Но закрыл, значит не такой уж и калека. Зазвонил телефон. Черт, только тихо стало. Аккуратно уйдя в спальню, Киса ответил. Ни привет, ни пока…       —Вань, ты совсем обалдел? Неделю от тебя ни кукареку. Хоть эсемеску скинул бы. Я же волнуюсь. — Лариса была неумолима в отношении сына. Да, ругалась, иногда кричала, но только из-за того, что не умела по-другому показать, что волнуется. С детства это было: когда руку сломал, то боялся ни боли, ни врачей, а маму. Боялся, что мама распереживается, за уши оттоскает, шею намылит и на поводок посадит.       —Мам, не надо кричать так, Боря с ночной, уснул только. — Врëт. Стыдно пиздец, но врет. Потом, может, расскажет как-нибудь мимоходом. Но точно не сейчас. — Всë хорошо, я жив, здоров. На следующей неделе зайду, сейчас просто не могу. — Он в молчании слышал слишком много слов, поэтому пришлось соображать. — Я сейчас правда никак не могу. Я тебя тоже очень люблю, но прости. Это не связано с веществами, мам, честно. Я же обещал.       —Хорошо, Вань. Я тебя не обвиняю ни в чем, ни в коем случае, просто волнуюсь. Как вы там, что вы там. Звони мне чаще, или заходите. Ты же знаешь, где меня найти. — Лариса Николаевна говорила тяжело, будто только проснулась. — Ладно, Женя тоже только с ночной придет скоро. Давай, кому спокойной ночи, кому доброе утро. Люблю тебя.       —И я тебя люблю. Пока. — На сердце как камень упал. Сложно из себя что-то строить, когда фундамент хлипкий, когда не знаешь, что будет завтра. Да, даже сегодня всë ещё было одной сплошной загадкой.       —Что там у мамы? — Хенкин мыльным взглядом проводил Кислова, когда тот зашел в комнату. Ответа не последовало, лишь кивок, мол, можно? Кисе всегда было сложно отказать.       —Скажи честно, я хуевый человек? — Ваня зарылся холодными конечностями под одежду соседа, утыкаясь носом куда-то в грудь.       —Чего ты? Не самый лучший, но точно не хуевый. Просто собирающий все возможные ошибки не по своей воле. — Боря сейчас делал всë только для чужого блага. Надо обнять — обнимет, надо поцеловать — поцелует, надо разговаривать несколько часов — будут разговаривать. Потом рассчитаются за это.       —Сын я хуевый. Любовник тем более. Вот, что ты ко мне привязался? Жил бы себе около моря, чáек, как нормальный мужик. Нет, тебе надо в Коктебель к наркоше.       —Слушай, прекращай под себя копать. Кому плохо от того, что я тут? Мне тут хорошо. Даже сонным, замерзшим и уставшим мне хорошо. Ты же знаешь, я собака така-а-ая… — Хенк специально протянул последнее слово. Зато Ваня улыбнулся. Частенько он его собакой обзывал, вот оно и прилипло. — И вот не надо, что мне плохо, а я просто в агонии. Иди в жопу со своим плохо, мне лучше чем кому-либо. И да, это из-за тебя.       —Думаешь, у нас что-то получится? — Кислов не стал поднимать глаза, уверенный, что нет. Как-то не было будто знаков судьбы что-ли.       —Кислый, хорош уже. Получится даже больше, чем ты думаешь. Потому что что?       —Что?       —Потому что я так сказал. — Боря поцеловал его в растрепанную немытую макушку, несмотря на нечленораздельные возгласы. — А теперь, пока у меня есть время, я хоть немного хочу поспать. Давай, и не думай, что что-то не так и что-то не то. — Он снял кофту, криво-косо натягивая еë на Кису и укрывая с головой одеялом.       Так широко улыбка ещё не растягивалась на бледном лице. Его трясло, морозило, но в голове уже слышался перезвон колоколов влюбленности, и он заглушал кучу ненужного. Сон не шёл, но любезно предоставленные тишина, покой и темнота идеально подошли под раздумия. Ване натурально повезло. Впервые в жизни судьба не повернулась к нему жопой. Ну, да, он еë отворачивал, но какое счастье, что судьба попалась упертая. Ни разу в жизни не было мысли стать чьей-то содержанкой, но это приятно. Когда тебе говорят «заткнись, я решу» в сложных вопросах, хочется утрированно начать строить глазки и хлопать ресницами. Интересно, мама тогда себя похоже чувствовала около жабы той? Если да, то те действия были и правда слишком. Но это уже не имело никакого смысла, поэтому и вспоминать незачем.

***

      —Эксбиционист блять… — Хенк вышел покурить, а на балконном подоконнике уже сидел Кислов в одних трусах. Кудрявый, нос красный, а в зубах сигарета, незажженая. Улыбка буквально светилась, обнажая все зубы.       —И Вам доброе утро, товарищ прапорщик. — Пока на него натягивали куртку, Ваня мог лишь молча посодействовать. — Мне и так тепло было.       —Давно сидишь? — Хенкин привык, эта черта была одна у Мела с Кисой всегда.       —Хуй знает, часов нет. Минут пятнадцать может. — Вместо оправданий он кокетничал, откровенно и пошло. Хотя, кого стесняться? После всего Боря смело может заявить, что хуже в его жизни точно не будет.       —На улице и пятнадцати градусов нет. — Бурча, возмущаясь, но Хенк всë-таки прикурил, открывая окно.       —У меня кровь горячая. — Кислов ледяной ногой провёл по бедру парня, улыбнувшись на то, насколько комично тот дернулся. — Это ты мерзнешь от первого ветерка. А потом валяешься с температурой 36.7, будто сейчас кони двинешь.       —Хоть тапки надел бы… — Ладно, на Ваню бурчать долго неинтересно. Он как глаза тупые-тупые сделает, как ресницами захлопает — не знаешь, разложить его прям тут или от неприязни скривиться. — Кис.       —М? — Сигареты парень высасывал с бешеной скоростью, делая частые глубокие затяжки. Последствия ломки, так сильнее всего вставляло. Да и, если быстро, то не считается?       —Давай цыганочку. — Кислову дважды повторять на надо, он с первых букв улавливает суть. Игривая ухмылка на выдохе говорила, нет, кричала: «да!».       Боря сделал быструю затяжку, туша сигарету, и подошёл, встав меж чужих бёдер. Ваня не прильнул, а буквально влетел, как фура в легковушку. Ну, как обычно, в прошлый раз Хенкин подавился дымом. Сейчас же всë было донельзя органично: тёплый, горячий Хенк, медленно отдающий воздух из лёгких, и холодные руки Кисы, сразу же расползжиеся по мягкой коже, очерчивая каждую мышцу, дергающуюся от температуры. Chapman с виноградом были не самыми вкусными, дешмань же. Но Кислову нравились именно они, а спорить с ним по такому пустяку не хотелось. Удобно, когда условие ваших отношений: если тебе нравится — мне тоже нравится. А Боре нравилось всë: и обветренные губы, и частая колючая щетина, и позеленевший от времени партак на рёбрах, а особенно карие глаза и тёмные кудри. В особенности ему нравился Киса, да так, что башню сносило. Парень был индивидуальным препаратом универсального назначения для Хенкина, какой промежуток времени не взять. В любой вселенной.       В этой вселенной Кислова подхватили на руки, унося с холода обратно в спальню. Его мягко усадили на ещё теплую кровать, неспеша стягивая куртку, с трепетом покрывая тонкую шею лёгкими поцелуями. Но стоило Хенку вернуть руки на грудь, Ваня аккуратно оттолкнул. Это не было «нет». Было бы это «нет», оно бы прозвучало напрямую ещё на балконе.       —Думаешь, всë так легко? — Киса поднял его лицо за подбородок. Всë внутри приятно сводило от чувства власти над тем, кто в принципе тебе может одной рукой свернуть шею.       —Мне погафкать? Или что ты на этот раз придумал? — С гафканьем был неплохой вариант, но слишком детский. Ну кто будет заставлять взрослого парня гафкать, если можно сделать и интереснее? Без жести, разумеется, только удовольствие.       —М… — Ваня разочарованно протянул звук, откидываясь назад на руки. — Побудь снизу. Ты же хороший мальчик?       —Кис, ради этого устраивать цирк? — Боря смело вернулся к губам, пуская руки по тощему телу, изучая на ощупь каждый сантиметр, каждую пору. И да, он пиздецки хороший мальчик. Был бы хвост, вилял бы им до потери пульса.       Кислов поднялся, неспеша меняя их местами. Он сдернул домашнюю футболку с блондина, не расчитав силы. Но получилось не так плохо, как могло быть, вполне уместно. Уместно… Что-то между ними переходило эту грань? Любая оплошность же сглаживалась до «нормально». А там и до «мне нравится» не так далеко. Ваня пробежался юркими пальчиками по мягкой, светлой коже. Ей богу, как у девственницы. Но у девственницы явно не будет мощной груди и мускулистых рук. А у Хенка да, и это пиздецки сексуально что в шестнадцать, что в двадцать с хером. А все эти перекаты мышц в обычной жизни, особенно в футболке или майке… Каждый раз одна и та же мысль: «придуши меня ими — я кончу за мгновение».       —Долго любоваться будешь? — Боря накрутил на палец одну из непослушных прядей.       —А нельзя? Захочу, будешь у меня покусанный ходить. — Проведя большими пальцами по одной из линий пресса, парень не думая прикусил место под ключицей ближе к плечу, где кожи побольше. — А я ведь хочу. Я же кто?       —Мой большой чёрный котенок? — Вместо ответа Ваня потерся щекой о чужую, издавая звук правда похожий на кошачье мурчание.       Кислов оторвался ненадолго, надо было подготовить смазку и гондоны. Так хорошо сейчас было, хоть собирай это мгновение во флакон. Флакон бы точно разорвало от смеси чувств: вожделения, кайфа и самой настоящей любви. Бабочки внутри должны были сдохнуть от таких нагрузок, но нет. И даже если бы флакон выдержал чувства, то точно не бабочек.       —Солнце мое, перевернись. — Киса неспеша провёл рукой по скуле, спускаясь вниз по челюсти и до самых ключиц, будто проверяя, не заканчивается ли тепло. Хенкину не надо было повторять, он без единой мысли подчинился, сразу поняв, что от него хотят. Но на слишком быстрые, опережающие действия была спокойная реакция. — Не спеши. Я сам всë сделаю хорошо. — Ваня только сейчас обратил внимание, что натворил. Чтож, это было приятным бонусом, дополнительно ударяющим в голову. — Да ты уже готов. Ментеныш, у тебя встает просто на факт, что я тебя трахну? Ц, а раньше целоваться стыдился…       —Ты раньше и не церемонился, просто ноги раздвигал. И не похуй ли, что было? — Стыд за влечение к своему постоянному партнеру? Ага, щас. Ему не шестнадцать. — Чем дольше ты тянешь резину, тем больше у меня желание применить силу.       —Товарищ прапорщик, угрожать мне не надо, Вы не в том положении. — Киса тем временем разогрел смазку на пальцах, всë-таки переходя к действиям. Хенк каждый раз реагировал, будто невинности лишался. Вздрагивал крупно, волной от груди, дыхание задерживал. Особенно если холодной рукой вверх по пояснице провести, надавливая. А как постепенно на грудь опускался, когда три пальца толкались всë глубже… Ну просто прелесть. У Кислова не было заскоков на непорочность и всë такое, но как же заводили эти волны бедрами. Да, неидеальные, резковатые, но блять…       Стоп кран срывало далеко не от ощущений членом. Даже просто смотреть на белоснежную кожу, покрытую мурашками уже давало ощущение, будто сейчас ментально кончишь. Ваня двигался неспеша, растягивая удовольствие как можно дольше, как если бы сразу после жизнь закончилась. Он часто наклонялся к рельефной спине, входя до упора, получая в ответ стоны, смешанные с возмущением и матом. И нет, каких-то засосов или укусов оставлять совсем не хотелось. Пару раз было, и Киса расценил, что без них намного красивее. Отметины откровенно опошляли мягкие перекаты и не вязались с белыми кудрями. А вот ноги наоборот выглядели сногсшибательно с засосами, особенно на внутренней стороне бёдер и ягодицах. Поэтому парень переодически прерывался, чтобы оставить несколько.       А что до Хенкина, он растворялся в этих ощущениях, будто душа выходила из тела. Ощущения кого-то внутри переворачивали всë с ног на голову, останавливая весь остальной мир. Было только здесь и сейчас, только фруктовый запах от постельного белья, Борис на раздвинутых коленях и Ваня внутри него. Хотелось выкрутить все чувства на максимум, чтобы ощущать этот момент больше, чем от волос до кончиков пальцев. Неспешные движения, собственные стоны и это Кисино «Солнце» — и Хенк уже готов хоть трижды кончить. Но и здесь внегласные правила, нельзя. Если закончить всë сейчас, то будто зря начинали. Обоим хотелось до последней капли выжимать из каждой близости. Но слишком неспешный темп изнурял, заставляя самостоятельно двигаться навстречу.       —Попроси. — Кислов не любил молчаливый секс, слишком много триггеров. А вот шептать на ухо всякое просто обожал. — Ты же знаешь, я что угодно сделаю.       —Быстрее. — На одном дыхании выпалил Боря, до конца подавшись бедрами назад.       Ваня почти что моментально положил одну руку под грудь, заставляя партнера подняться, оставив в опоре только ноги. Вторая рука скользнула вокруг талии, смещаясь чуть вниз по животу. Как и обещал, темп стал намного быстрее, движения более мелкими, а на чужой шее оставалось всë меньше нетронутого места. Хотелось конечно уведомить Хенка о том, что если тот продолжит так безбожно стонать ему на ухо, то заканчивать будет сам, но этот пëс воспринял бы это как вызов. Кису самого ноги уже плохо держали, так что надо бы заканчивать. Левая рука легла на член, неспеша подстраиваясь под их толчки. Правая же начала дотошно изучать грудь, нежно, но требовательно массируя соски.       —Блять… — Голос дрогнул, вынуждая сделать глоток воздуха. — Кис…       —М? Что такое, Солнце? — Скорость росла в геометрической прогрессии, ибо финал обоих был близок. Член в руке начал подрагивать, так что следовало выжать максимум из оставшихся мгновений. Хотя чего уже там выжимать.       На своë в том числе удивление, Ваня закончил первым. Но надо довести дело до конца, поэтому он продолжил вбиваться в Хенка, дроча уже активно и неприкрыто. Только после характерного протяжного стона Кислов наконец вышел, на автомате сразу же завязывая презерватив в узел и откидывая куда-то. Потом, не сейчас.       —Ц, забрызгал всë постельное и руку мне… — Ну, блять, романтик херов. Зато Боря не растерялся, развернувшись.       —Ты хочешь, чтобы я сделал так? — Он без всякого зазрения засунул чужие пальцы себе в рот, слизывая сперму. Уже не так сексуально, но вполне себе пошло.       —М… — Киса притянул парня к себе чистой рукой. Ну не было ничего в этом столь отвратительного. Целовать своего партнера после секса было одинаково приятно что с эакулянтом во рту, что без. — Нет, я хочу поменять бельё, но чуть позже. А то, кажется, моë сердце считает, что вытаскивает меня с того света.       —Ща. — Хенкин быстро подцепил грязную простынь, откидывая на край и быстрым движением подстилая одеяло на еë место. — Падай.       Ваня лег к стенке, кивком приглашая Хенка к нему. Убрав непослушные локоны со лба, Кисов оставил невесомый поцелуй, переходящий в пассивно-агрессивное зацеловывание всего лица, шеи и груди.       —Так бы сожрал тебя всего, чтобы больше никакой шлюхе не попался. — Хотелось зажать того до хруста костей, но остатком мозга Киса понимал, что сил слишком мало. — Сука, до чего хороший же.       —И я тебя люблю, Вань. — А больше сказать и нечего было, пока Боря принимал все эти мелкие, нервные действия. За это он и любил же именно Кислова. За искру, за эту взвинченность и ненормальность. Единственное, Хенкин уже не хотел сочинять поэмы и горланить их на весь мир. Смысл? Ему хватает того, что Ваня перестал наводить тоску самоунижениями, а начал прямо готовить, что да, я такой, и мне похуй. А кому надо что-то доказывать, пускай доказывают. В этой вселенной Хенк достаточно надоказывал уже всем и вся.