Плюшевые хорьки

Тренер снова задержал их. Не на десять минут, не на пятнадцать — на полноценный час, который растянулся в вечности из-за бесконечных повторений одной и той же связки. Хёнджин чувствовал, как футболка прилипла к спине, а в висках стучит не столько от усталости, сколько от глухого раздражения. Он понимал головой: через две недели отборочные, нужно въедаться в паркет, делать так, чтобы тело запомнило каждое движение даже во сне. Но понимать и принимать — разные вещи. Стоило бросить взгляд на часы в углу зала, как внутри всё обрывалось. Стрелки неумолимо показывали время, когда последний автобус уходит с остановки, оставляя только холодный ветер и долгую дорогу пешком. — На сегодня всё, — голос тренера прозвучал как издевательски запоздалое помилование. — Хван, задержись на минуту. «Ну конечно», — подумал Хёнджин, вытирая мокрое лицо краем и без того сырой футболки. Задержка вышла на пять минут, но эти пять минут стоили ему последней надежды на относительно лёгкий путь домой. Выйдя из здания, он вдохнул колючий сентябрьский воздух и сразу же пожалел, что не застегнул куртку. Холод забрался под ткань, пробежался мурашками по влажной коже и заставил съёжиться, втягивая голову в плечи. Улица встретила его запахом мокрого асфальта. Днём, кажется, моросил дождь, и теперь лужи тускло блестели в свете редких фонарей, отражая размытые огни ночного города. Листва под ногами пахла горьковато и пряно — запах умирающего лета, который Хёнджин обычно любил, но сейчас он лишь добавлял ощущение промозглости. Он шёл быстро, почти бежал, но тяжёлая спортивная сумка больно врезалась лямкой в плечо, оттягивая его вниз. Ноги гудели. Это была не та приятная усталость после хорошей растяжки, а тупая, свинцовая боль в икрах и стопах. Он ступал по тротуару, и каждый шаг отдавался ноющей вибрацией в коленях. Где-то на середине пути, когда до дома оставалось ещё минут пятнадцать, Хёнджин остановился перевести дух. Прислонился плечом к шершавому стволу дерева и задрал голову вверх. В просветах между домами виднелось тёмное небо. «Интересно, Феликс уже спит?» — эта мысль сверлила мозг с того самого момента, как он покинул раздевалку. Он вспомнил сообщение, которое пришло час назад. «Ты ещё долго? Я что-то устал». Короткое, без упрёка, но Хёнджин слишком хорошо знал этот тон. Это не было «устал и иду спать», это было «устал и буду ждать тебя, пока могу бороться со сном». Выдохнув облачко пара — да, уже настолько холодно, — Хван оттолкнулся от дерева и пошёл дальше. Пальцы на правой руке, в которой он нёс ключи, совсем закоченели. Он почти физически ощущал, как тепло уходит из тела сквозь незастёгнутую молнию куртки, но сил дёрнуть собачку вверх не было. Вдалеке показались окна их многоэтажки. Жёлтые квадраты света, разбросанные по тёмной громаде здания, казались ему якорями. Особенно одно окно — на девятом этаже, крайнее слева. Там горел неяркий, приглушённый свет ночника. Феликс не выключает его, если ложится один. Увидев это тусклое свечение, Хёнджин ускорился. Боль в ногах отошла на второй план, уступив место почти животному желанию оказаться в тепле, в тишине, рядом с ним. В подъезде его встретило спасительное тепло батарей и запах старой штукатурки. Кнопка лифта загорелась с готовностью, и Хёнджин издал тихий, полный благодарности выдох. Девять этажей пешком сейчас добили бы его окончательно. Внутри кабины он прислонился спиной к зеркальной стене, прикрыв глаза. Лифт дёрнулся и пополз вверх, гудя, словно огромный уставший шмель. В этой искусственной тишине мысли стали громче. Чувство вины, притуплённое холодом и движением, вернулось. «Скоро турнир, нужно терпеть. Но каждый вечер так… он ведь тоже устаёт. Он работает, потом ждёт меня, потом засыпает один». Хёнджин сжал переносицу. Дверь квартиры открылась почти бесшумно — он специально недавно смазал петли, чтобы не скрипели, когда он возвращается глубокой ночью. В прихожей было темно, хоть глаз выколи. Пахло домом: лёгкий аромат цитрусового диффузора, который любил Феликс, и едва уловимый запах выпечки. Наверное, Ли снова пёк вечером что-то к чаю, коротая время. Хёнджин аккуратно, стараясь не шуметь, опустил сумку на пол. Она рухнула с глухим стуком — чёрт, слишком тяжёлая. Кроссовки он снимал неуклюже, наступая одной ногой на пятку другой. Шнурки намокли и не хотели поддаваться. Стянув их наконец, он на мгновение прижался горячим лбом к прохладной стене в коридоре. Всего секунда покоя. Ванная комната утонула в густом пару. Горячая вода, шипя, ударила по плитке. Хёнджин залез под душ, не дожидаясь, пока прогреется до конца, и первые ледяные капли заставили его вздрогнуть. А потом пришло тепло. Почти болезненное, растекающееся по затёкшим мышцам спины и плеч. Он стоял, упершись руками в стену и опустив голову, позволяя потокам воды смывать с себя не только пот, но и липкое раздражение этого вечера. Взгляд упал на полочку. Два флакона геля для душа. Его собственный — простой, спортивный, и рядом — стеклянная бутылочка Феликса с чем-то цветочно-сладким. Хёнджин усмехнулся про себя, перевернул чужой флакон, понюхал колпачок и, подумав, не стал его трогать. Хотелось пахнуть собой, чтобы, когда он ляжет рядом, Феликс даже сквозь сон узнал родной, а не цветочный запах. Выключив воду, Хёнджин услышал гулкую тишину квартиры. Мышцы всё ещё не работали как надо, каждое движение давалось с усилием. Он натянул чистую свободную футболку и мягкие домашние штаны, чувствуя, как ткань приятно холодит распаренную кожу. Проверил кухню — пусто, только кружка на сушилке. Заглянул в гостиную — сумрак и тишина, лишь уличный свет из окна рисует на полу бледные прямоугольники. Оставалась спальня. Сердце пропустило один удар, когда он на цыпочках подошёл к приоткрытой двери. По полу, словно жидкое золото, стелился тусклый свет от ночника, воткнутого в розетку у самого пола. Хёнджин замер на пороге, боясь даже дышать. Зрелище было таким, что он зажал себе рот ладонью, чтобы сдержать смех — не насмешливый, а пропитанный такой острой нежностью, что она грозила выплеснуться наружу звуком. Феликс спал поверх одеяла. Он свернулся калачиком, поджав колени почти к груди, в своей любимой растянутой футболке с Микки Маусом. Его светлые, выгоревшие за лето волосы разметались по подушке. Но главное — в руках, прижатый к щеке, спал плюшевый хорёк. Этот хорёк был их трофеем. Прошлым летом, в парке аттракционов, когда воздух плавился от жары и пах сладкой ватой, они застряли у автомата с игрушками. Хёнджин потратил кучу вон на то, чтобы подцепить клешнёй именно этого зверька с наглой вытянутой мордочкой и бусинками-глазами. Феликс тогда засмеялся на весь парк, схватил хорька и приложил к лицу Хёнджина: «Смотри, хён! Это же ты! Один в один. Такой же узкоглазый и с носом-пуговкой». Хёнджин тогда обиженно фыркнул, но обида была наигранной. Сейчас, глядя на то, как Феликс во сне прижимается губами к плюшевому уху, Хван почувствовал, как внутри разливается тепло, смывая остатки вечернего холода. Он подошёл ближе. Половица предательски скрипнула. Феликс пошевелился, сильнее сжал игрушку и что-то пробормотал неразборчивое, но глаз не открыл. Хёнджин, затаив дыхание, осторожно коснулся плюшевой лапы. Ткань была тёплой от рук Феликса. Пальцы Ли крепко держали хорька за туловище. Медленно, словно сапёр на минном поле, Хёнджин начал разжимать его хватку. Один палец, второй. Феликс вздохнул, хмурясь во сне, но позволил забрать игрушку. Хорёк, лишившись объятий, смотрел на Хёнджина стеклянными глазёнками с немым укором: «Ну и зачем ты меня выгнал?» Аккуратно положив зверька на тумбочку, Хёнджин присел на край кровати. Пружины матраса тихо прогнулись под его весом. Он лёг на освободившееся место, на ещё тёплую от чужого тела простыню. Движение было плавным, выверенным. И произошло то, ради чего, наверное, и стоило терпеть эти тридцать минут пешком по холоду. Едва плечо Хёнджина коснулось подушки, как тёплые руки Феликса сомкнулись вокруг него. Сработал рефлекс, выработанный за годы совместной жизни. Ли не проснулся, но тело его с радостью сменило плюшевую замену на живого, настоящего Хёнджина. Пальцы пробежались по предплечью, сжали бицепс, а потом зарылись в ещё влажные после душа волосы на затылке. Губы Феликса, не открывая глаз, нашли щёку Хёнджина и коснулись её — прямо под глазом, там, где кожа была особенно чувствительной. — Ты давно пришёл? — голос был сиплым, слова слипались в одну сонную кашу. Веки даже не дрогнули. Хёнджин замер, боясь спугнуть этот момент. Он смотрел в потолок, чувствуя, как чужие пальцы неосознанно разминают жёсткие узлы у основания его шеи. — Минут двадцать назад, — соврал он шёпотом, потому что на самом деле прошло от силы пять минут с тех пор, как он зашёл в квартиру. Врать было нехорошо, но правда заставила бы Феликса проснуться и начать суетиться, а Хёнджину хотелось, чтобы он просто спал. — Извини, что так поздно. Феликс на это ничего не ответил сразу. Его дыхание было ровным и глубоким, согревающим кожу. Он лишь крепче прижался всем телом, закидывая ногу на ногу Хёнджина, словно проверяя, на месте ли он, не убежит ли. — Ничего, — наконец пробормотал он, утыкаясь носом в плечо Хвана. Вдохнул родной запах, немного успокоился. — Главное, что ты наконец-то дома. И вот эта простая фраза, сказанная полусонным голосом, ударила сильнее любой критики. Хёнджин почувствовал, как отпускает челюсть, которую он всё это время держал сжатой. Как расправляются плечи, которые были каменными от напряжения. «Главное, что ты дома». Не «почему так долго», не «я устал ждать». Просто констатация факта, ради которого стоило жить. Хёнджин осторожно повернулся на бок, лицом к Феликсу. Тот уже, кажется, снова проваливался в глубокую фазу сна. В свете ночника его лицо казалось совсем юным, беззащитным, с приоткрытыми губами и чуть вздёрнутыми ресницами. Хёнджин просунул руку под талию Ли и притянул к себе так близко, что смог уткнуться носом в его макушку. Подушка пахла шампунем Феликса — чем-то персиковым и уютным. «И как я мог злиться на тренера? — подумал Хёнджин, чувствуя, как свинцовая тяжесть в ногах сменяется приятной ватной слабостью. — Если в конце этого дерьмового дня есть вот это». Он закрыл глаза. Рука Феликса, лежавшая на его груди, едва заметно поглаживала ткань футболки. Это было неосознанное движение, просто ласка ради ласки. Хёнджин накрыл чужую ладонь своей и переплёл пальцы. За окном снова начал моросить дождь. Тихие капли забарабанили по отливу, создавая ровный, убаюкивающий шум. В комнате было тепло. Плюшевый хорёк сидел на тумбочке, глядя в темноту, но его миссия на сегодня была выполнена. Он сохранил место для того, кто всегда возвращается. Хёнджин уже проваливался в сон, когда в голове мелькнула последняя связная мысль: не о завтрашней тренировке и не о больных коленях. Он подумал о том, что утром, когда будильник прозвенит слишком рано, он проснётся от того, что Феликс всё ещё будет сжимать его руку. И что ради этого можно опоздать на сотню автобусов. С этой мыслью, лёгкой и тёплой, он и заснул, наконец-то дома.