Tag, You're It

«El amor no se mira, se siente, y aún más cuando ella está junto a ti» — Pablo Neruda

Перевод: «Любовь невидима, но ощутима, особенно когда она с тобой».

Обычному человеку сложно осознать, что значит вечность. Это не просто длинное время — это отсутствие конца. Вечность — это всегда. Это нескончаемый поток лет и зим, сменяющих друг друга, как морские приливы, без спешки, без пауз. Это череда дней, выцветающих один за другим, и ночей, в которых даже звёзды устают гореть. Это не просто бесконечность по числам — это тишина, которая длится дольше, чем история. Это нечто более древнее, чем страх, и более стойкое, чем любовь. Это дольше, чем привыкло казаться разуму. Это дольше, чем все империи, что поднимались и рушились. Это дольше, чем всё живое на этой земле. Рио Видаль вечность существует. Была и будет. По крайней мере физически. Она безупречный порядок. Круговорот. Она это рождение. Она это начало и конец. Но главное, она это смерть. Смерть не спрашивает разрешение. Смерть не милует, она не даёт второго шанса. Смерть приходит и делает свою работу, ровно, быстро и в черно-зеленых тонах. Так было и будет всегда. Если родилось 10 человек, умрет столько же. Закон есть закон, но кто нибудь спрашивал нравится ли он Ей? Ответ: нет. Это её работа. Даже когда умирает невеста на руках жениха, даже когда это только что сделавший свой первый вдох ребёнок, даже если это любовь всего её существования. У неё никто не спросит и не спросил. Много веков назад, когда ведьмы ещё не жили в отапливаемых домиках, в городке по типу Вествью, Смерть переживала свои обычные будни. Рутина полная одиночества, боли, криков, мольбы, пустоты и ненависти. Её ненавидят, ее боятся, но уж никак не любят. В этот пасмурный день, проходя по лесу, она почувствовала слишком явный запах скорой смерти и его было слишком много. Пока она не появилась на месте происшествия, Зелёная ведьма даже гадала, сколько же там трупов. Сцена, которая открылась зелёной ведьме, когда та ступила на поляну, была завораживающей, по мнению Рио и чертовски пугающей, по мнению всех остальных нормальных людей. Искры и языки фиолетового пламени все ещё окутывали поляну, в то время как девушка, склонившаяся над трупами Салемского ковена, пыталась отдышаться и понять в безопасности ли она. Трупов было с десяток, все как высохшие стручки. Убийца и королева этого шоу была, наоборот, полна энергии и неконтролируемой магии, что витала вокруг неё. Как только Смерть явилась на поляну в зелёной накидке и уж чересчур крестьянской одежде, даже для неё самой, она сразу столкнулась с враждебно настроенной девушкой перед ней. Она знала этот ковен. Знала, что здесь происходит. Но не знала, что здесь она столкнется с самой страшной битвой. Первой и единственной, которую она проиграет. В момент, когда юная Агата Харкнесс поднялась с колен, в момент, когда уже хотела рвать и метать, стоящую перед ней Рио, они встретились взглядами. Видаль всегда оставалась спокойна, она всегда была неуязвима и непроницаема, но в этот момент её чёрное сердце сделало свой выбор. Сделало выбор вопреки всему. Эта ведьма... Она разрушит меня. И черт возьми, я согласна. Так и началась для Смерти история, растянутая на века — безмолвная, упрямая, почти священная. Она следовала за Агатой, не касаясь её плеча, не произнося ни слова, но каждый шаг ведьмы озаряла чем-то едва ощутимым: россыпью лунных лепестков, запахом шалфея на утреннем ветре, странной тенью, что не совпадала с углом солнца, азалиями на подушке перед сном или будто бы случайно забытым венком. Сама Агата никогда не оборачивалась, но иногда задерживалась на миг дольше, чем нужно, смотрела в темноту чуть внимательнее, чем обычно — будто чувствовала: она рядом. И этого было достаточно. Потому что если ведьма не одна — значит, её всё ещё есть кому потерять. Ты никогда не просила защиты, Агата. Ты не просила ничего. Но я следовала за тобой, как пепел следует за пламенем. Я видела, как ты смеёшься в лицо тем, кто хотел тебя сжечь. И видела, как ты плачешь, когда думаешь, что одна. Но ты никогда не была одна. Я была там. Всегда. Ты вела войны, и я была в тылу всегда готовая поступиться своим принципам и забрать на десяток больше жертв, только не тебя. Ты жгла деревни, и я смотрела, как пепел поднимается к небу, в надежде, что хоть одна искра долетит до меня.

***

А потом всё разрушилось. Всё, что они строили годами. Всё закончилось в момент появления Николаса на свет. Она больше всего не хотела появиться в этот момент рядом с Агатой, как вестник смерти. Ей хотелось быть рядом, как её жена. Но спросил ли её кто нибудь? – Пожалуйста. Пожалуйста дай ему жить. Прошу, моя любовь Этот голос срывающийся и с надрывом, с мольбой... Она не забудет никогда. В этот момент Рио могла лишь прикрыть на секунду глаза. Она делала так всегда, когда сердце пропускало удары. Она делала так всегда из за Агаты. Ей было больно, настолько, что она впервые кажется испытала физическую боль, такую как испытывают живые люди. Она будто бы разом потеряла весь воздух, словно кто-то сильно ударил её между ребер и сломал их. Всё происходило не дольше, чем три секунды и единственное, что она смогла это предложить время. Максимум того, что Смерть могла дать. Она отсрочила 6 лет. Не только сыну Агаты, но и своему сыну. Николас был копия Рио. Глаза. Черты лица. Мимика. Улыбка. О боже, эта улыбка. Агата с благоговением и ужасом смотрела, насколько тот напоминает её ещё одну большую любовь. Она восхищалась этим сходством, потому что красотой он и правда пошел в Видаль, но ей было больно смотреть на него и вспоминать, что Рио его и заберёт. Просто Харкнесс не знала когда. Она забрала его ночью, в её темных глазах мерцала такая скорбь, что она не вынесла бы, если бы Агата это увидела. Рио не хотела с ней бороться, не хотела силой забирать ребенка на другой свет. Но настоящая причина была лишь в том, что она боялась. Боялась проклятий. Видаль не вынесет их от своей любимой, не сегодня. В тот момент Смерть сделала все, чтобы её сыну не было больно или страшно, она лично перевела его в свой мир, взяв за руку и позаботилась, чтобы никакие чернокнижники и маги не смогли побеспокоить его дух. Она никому не даст танцевать твист на костях её трагедии. В то утро Видаль не хотела находится рядом в тот момент, когда ведьма проснётся. И снова не смогла. Она не видела Агату и Агата не видела её, но она в точности могла сказать, когда Харкнесс проснулась, потому что она услышала крик. И в этот момент Видаль собрав всё своё самообладание исчезла. Переместилась за несколько тысяч километров, только бы не слышать, плача, криков и бесконечной боли. Она переместилась туда, где её не найдет никто. Закрыла глаза и позволила холодным слезам течь по щекам, она не смахивала их, а слезы всё лились ручьём. В тот день и в самой Смерти умерло что-то. Лишь к вечеру она вернулась туда, где её самая большая боль — и её самая великая любовь — соорудила нечто вроде безымянной могилы. Место, где не было ни креста, ни имени, ни прощальных слов. Только земля, потревоженная чужими руками и молчанием. Рио стояла молча, словно растворяясь в закате, и вместо слов вырастила цветы. Не один-два, не венок — а целое море. Цветы лезли из почвы, как будто прорывались из её души. Цветы всех оттенков тоски: тёмные, как ночь, серебристые, как магия в полумраке, и фиолетовые, как сирень, что склонилась над самой могилой — одинокий куст, распустившийся вопреки всему. Нереально много — словно она пыталась искупить вину лепестками. Узнала ли об этом Агата? Нет. В её глазах Видаль осталась самым страшным из всех врагов, самым холодным из предателей. Тем, кого легче ненавидеть, чем прощать. Но даже тогда, даже сквозь боль и ярость, Рио оставалась её единственной любовью. Потому что на злость легче положиться, чем на горе. Злость даёт хоть иллюзию контроля. Она громкая, как буря, и умеет заглушать боль. Хоть ненадолго. Для Агаты — это «ненадолго» растянулось на несколько веков. Она сделала из Рио козла отпущения, чтобы не смотреть в лицо пустоте. Она выбрала тишину вместо объяснения. И даже не попыталась поговорить. Но Смерть не перестала следовать за ведьмой. Напротив, теперь она не выдавала своё присутствие цветами - нет. Она была рядом практически всегда, но пряталась. Не смогла бы столкнуться с этими глазами, не вынесла бы просто. Единственное, что её выдавало - холод. Но его могла различать только Агата и она различала. Её это злило и ранило. – Я не хочу тебя знать, – Харкнесс крикнула в тишину леса, было темно и холодно, но та знала из за кого ей по настоящему некомфортно, – Я не хочу, чтобы ты была здесь. Оставь меня в покое! Секунда. Холод, тот самый, рассеялся. Но единственное, что почувствовала Агата это не облегчение, а жгучую пустоту, уже через секунду ей хотелось крикнуть, чтобы Рио вернулась. Её Рио. Вы думаете Видаль и правда оставила её? Нет. Никогда. Но ей было снова больно. И она удалилась на неопределенный срок. За эти пару веков, она частенько навещала ведьму пока та спала, пару раз даже поддалась искушению провести рукой по её волосам, но быстро одергивала руку, когда Агата во сне ластилась к её прикосновениям. Окончательно они разминулись из за Даркхолда, но когда Рио обнаружила, что её жена застряла в этом ужасном городке, не помнящая даже своего имени, она сорвалась к ней сразу. В этой полицейской форме она снова ворвалась в её жизнь. Я была готова прикинуться кем угодно, только бы ты вернулась. Но самое странное чувство меня настигло тогда, когда я увидела твой взгляд, впервые смотрящий на меня без той ненависти и той боли. В тот момент я даже на секунду начала сомневаться хочу ли я возвращать тебя настоящую, но всего на секунду, клянусь.

***

- Ты помнишь, почему ты меня ненавидишь? – поддаваясь самой себе, еле произнесла Рио, смотря, все ещё слишком пристально, на Агату. - Нет… Нет. Нет. Нет. Слова эхом разносились в ней. А потом тебя настигло осознание. Все три года обманчивой реальности. Ты без своей силы. Этот надоедливый подросток. Все эти россказни про Дорогу. Чтож ещё одно приключение? Да будет так. И вот, я снова злодейка в этой истории. Агата Харкнесс снова вмешивается в законы вселенной и нарушает священный порядок. Пока я еще не знаю, что вместо неё мне следует забрать мальчишку, который связан и дикими глазами наблюдает за нашей милой беседой с перерывом на то, чтобы пошвырять друг друга в стену. Но ей снова удается уговорить меня, отсрочить и дать время. И я соглашаюсь. Дальше все происходит, как в тумане. Рио уходит. Но обещает, что вернётся. Ведь "Te veo" всё же прозвучало. И Агата знала, что та вернётся, просто разобраться не могла от этого ли в груди растекается теплое чувство?

***

Когда Рио появилась на «Дороге», всё вокруг будто на мгновение замерло. Пространство дрогнуло, воздух стал плотнее, и небо — потемнело чуть больше, чем нужно. Ведьмы, стоявшие по бокам, растерялись: ни одна из них не знала, кто она, откуда… и почему от её присутствия хочется отступить на шаг назад. А потом она заговорила. — Сюрприз, моя леди, — протянула Рио, как всегда сладко и с тем едва уловимым ядом, который был знаком Агате до дрожи в костях. И в это мгновение она протянула ей цветок. Не редкий артефакт, не оберег, не символ магии. Просто цветок. Простой, живой, тронутый росой, как будто сорван по дороге — между смертью и жизнью. И это было невыносимо. Агата почувствовала, как в ней закипает что-то первобытное. О, ей хотелось лезть на стену. Стереть с лица земли всё: пыль, небо, этих ведьм, саму эту проклятую «Дорогу». Убить всех в радиусе километра, просто чтобы не быть свидетелем этого фарса. Остаться одной — или остаться со Смертью. Наедине. Навсегда. Во всех смыслах. А Рио стояла спокойно. Почти грациозно. Словно знала, что Агата сгорает изнутри, и именно ради этого пришла. Именно для этой искры — этой боли, этой ненависти, этой любви. А ведьмы сзади молчали. Они не знали, кто перед ними. Не знали, что сейчас произошёл не просто вызов. А встреча с той, кто когда-то тронул Агату за живое, один раз и на всю жизнь. С той, кого Агата когда-то называла «любовью своей жизни» — и приговором одновременно. С одной стороны, я была даже… рада. Что именно меня вызвали на эту «Дорогу». Парадокс, конечно — ведь все мы знали, чем она обернётся. Что здесь будет не одна смерть, не одна трагедия. Но где же ещё мне быть, если не там, где рушатся судьбы? Я — Смерть. И в такие моменты мне полагается быть рядом. Наблюдать. Забрать. Унести. Или… остаться. К тому же — я не лгала себе полностью — это была возможность вновь быть с Ней. Хоть как-то. Хоть мельком. Хоть в контексте войны и крови. Как в старые добрые времена — до того, как мы перестали быть мы. Но это было лишь сладкое наваждение, обман для самой себя. Иллюзия, на которую я почти согласилась. Я ведь знала — как раньше уже не будет. Не могло быть. Её глаза больше не искали мои. Или мне так казалось... Она всё ещё не простила меня за смерть Николаса. И теперь, идя к первому испытанию, я не испытывала ничего, что могло проявиться через мою маску едкого сарказма Я боялась лишь одного — что снова… вновь… очаруюсь. А это всегда заканчивается одинаково. Болью. Разочарование после надежды — самая жестокая форма пытки. И я слишком хорошо её знала, чтобы позволить себе ещё раз быть сожжённой этим пламенем. Слишком хорошо знала её — и всё равно шла. Но чем дальше дело шло, тем больше ломались они обе. – Нет, – буквально отрезала Агата, смотря уже в сторону Рио. В её глазах выступили слёзы, одним словом она высказала Смерти всё. Чтобы она не смела забирать мальчика. Да, сына чужой женщины. Хотя бы он должен был жить. И Рио не забрала, пока что. Просто не смогла бы. Она снова видела слезы в глазах Агаты и от этого ощущала ущербность за одно своё существование в роли Смерти. Она устала скрываться, устала вечно нести в себе мысли об Агате и позволила себе открыться при этих ведьмах, если честно ей было всё равно, что они подумают. Смерть обращалась только к Агате. – У меня тоже есть шрам – Ничего у тебя нет, – бросила фиолетовая ведьма, буквально сразу в ответ на откровение Видаль, но потом осеклась, поняла, что сказала. – Нет есть, – она даже не обратила внимание на подтекст предыдущей фразы. Нательных шрамов у неё конечно не было, но был один в виде девушки, сидящей по левую руку от неё, – давным давно, я любила кое-кого, но мне пришлось сделать кое-что, что ранило их, не смотря на то, что это моя работа. Она мой шрам. Харкнесс не выдержала то, что услышала и кинув первую фразу, которая пришла в голову, встала и пошла в глубь леса, подальше от всех. Конечно она знала, что почти сразу за ней сорвалась Рио. Эта связь, которая протянулась между ними за годы, за столетия, её не разорвешь и не пропьёшь, хотя обе, честно сказать старались. Обе понимали, когда и что нужно сказать, когда стоит промолчать, а когда молча притянуть к себе и поцеловать. И сейчас, когда Агата просто остановилась, ощущая каждой клеточкой тела приближение Видаль, ей было морально тяжело, но не потому что она боялась или злилась. Нет. Она хотела. Она хотела свою Рио рядом с собой. Сколько прошло времени с их последнего объятия? Лет сто? Двести? А с поцелуя? Ей просто хотелось почувствовать, что ей не кажется, что её Рио всё ещё с ней, что Харкнесс всё ещё способна чувствовать. Что она способна любить. И вот она реальность, Рио касается её волос, каждая буквально боится дышать, чтобы не спугнуть этот момент. Луна, которая пряталась за облаками, вышла и осветила их поляну, позволяя им лучше разглядеть и запомнить друг друга. В какой тогда фазе была эта луна? Как же им было все равно. Где Салемская семёрка? Как выбраться отсюда? Что загадать на конце дороги? Всё равно. Сейчас — только это осторожное прикосновение. Лёгкое, как дыхание, как воспоминание. И в нём уже было всё: боль, прошедшие века, недосказанные слова, бесконечное «прости». А потом — всё. Агата сломалась. Беззвучно, как рушится лёд под ногами весной. Она обернулась — всего пара секунд взгляда, одного лишь взгляда в глаза Рио — и её больше не удержать. Ни гордость, ни страх, ни время. Она бросилась к ней, будто к последнему маяку в шторме, и заключила в объятия — крепко, отчаянно, будто пыталась собрать в этих объятиях всю свою боль, свою любовь и все эти проклятые века разлуки. Нехотя Агата всё же отстранилась, но только чтобы снова взглянуть любимой в глаза и вот она уже хотела потянуться за поцелуем.. – Агата? – М?.. – Это не твой мальчик...

***

Кем была Рио Видаль для Агаты Харкнесс? Правильный ответ: Противоречием. Большой любовью и ненавистью. Тем кто её пьянит и так же быстро может заставить её быть трезвой, как стёклышко. Заставить её парить и спустя на землю. Утянуть на дно, но давать дышать. Быть её самым счастливым воспоминанием и ядом в её омуте памяти. Быть больно и зализывать раны так, чтобы на теле не осталось ни одного шрама. Но больнее всего бил её взгляд. Который проникал в саму суть Агаты. И этот взгляд она снова увидела во время этого разговора, о боже, которого лучше бы не было. Она миллион раз пожалела, что тогда не сказала ничего хорошего Рио. Лишь уничтожила то, что только расцветало вновь. – Это решение, выйти на дорогу с сыном другой женщины, – ревность? злость? обида? Что-то перекипело в Смерти в этот момент. – Хватит! – Рио ранила Агату и знала об этом, в это время Харкнесс только и могла заткнуть её, всё ещё стоя напротив и желая убить Зелёную ведьму. – Лишь к тебе одной было особое отношение... – Она сделала пару шагов навстречу к Агате и она не лгала, только к ней и к ней одной за всё существование мира было такое отношение. – И ты называешь то, что ты сделала особым отношением? – Агата вскипала от боли и воспоминаний, которые бурлили, как в чёртово котле и потихоньку изливались ядом в сторону Видаль. – Ты ничего мне не дала, лишь отняла – А это обычно твоя фишка? Почему ты им позволяешь верить сказкам о себе? О Никки? – Потому что правда ещё хуже..

***

– Если я отдам тебе Билли, ты меня отпустишь. – И ты когда нибудь умрешь, Агата – Но хватит меня преследовать. Ты должна перестать отравлять мне жизнь, а когда я умру, очень, очень, очень, очень не скоро. Я не хочу видеть твое лицо. Слова ударили, как выстрел в упор. Без предупреждения. Без шанса на защиту. По сердцу Рио в этот миг будто хлестнули плетью — острой, с размаху, по живому. Что-то в ней треснуло с глухим звуком, как трескается лёд на тонком озере. И тут же — смерть. Не быстрая, не драматичная. Смерть от тысячи мельчайших осколков — невидимая, но не менее реальная. Она не заплакала. Слёзы были бы слишком простым выходом. Вместо этого всё внутри неё съёжилось: грудь сдавило так, будто кто-то поставил туда камень, а горло перехватило, как от недосказанного крика. И даже дыхание стало другим — прерывистым, будто она вдыхала воздух, наполненный солью и пеплом. Агата говорила — и в этих словах была боль, но не такая, какую Рио могла бы утешить. Это была боль, которая отталкивает, как удар. Боль, которой, казалось, не позволено прикасаться. И всё, что оставалось Рио — стоять. Стоять и ломаться, молча, незаметно, как осыпаются лепестки цветов после первой осенней ночи. — Хорошо. — Это было всё, на что Рио хватило. Голос её прозвучал глухо, почти шёпотом, будто сердце говорило, не рот. Она закрыла глаза — не чтобы собраться, а чтобы не разлететься на куски. Чтобы тьма под веками хоть на миг стала щитом. И она смирилась. Смирилась не потому, что хотела, — потому что не осталось другого выхода. А потом — повернулась. Спокойно, будто прощание не рвёт мышцы изнутри. Позволила себе обернуться лишь раз — и взгляд, брошенный через плечо, был не упрёком, не вопросом, не просьбой. Агата стояла, как вкопанная. Воздух вокруг неё стал густым, как мёд, — в нём можно было захлебнуться. Слова, вырвавшиеся минутой ранее, эхом стучали в висках, как переизбыток алкоголя. "Мне так жаль". Как же быстро пришло это чувство — пронзительное, обжигающее, парализующее. Её стошнило бы от самой себя, если бы было на что. Если бы тело ещё слушалось. Если бы она знала, если бы могла увидеть, что сейчас творилось в груди Видаль — она бы, не раздумывая, порвала себя на части. Пальцами. На месте. Но она не знала. И всё, что у неё было — пустота, ставшая новой кожей, и одно отчаянное, зацикленное желание: Скажи. Ну же, скажи. Только это. Только одно. Te veo. Скажи, Рио. Прошу тебя. Пусть это будет не конец. Пусть будет надежда. Скажи… Но фраза не прозвучала. Лес остался нем. Мир, кажется, затаил дыхание — и так и не вдохнул. И вот она стояла — одна, с мёртвыми словами на губах и гулом боли в груди, а Рио… Рио уже не было.