Эквинокс

=====================

21 августа, утро. Тупик

      Утро было тихим и прозрачным. Солнце ещё не выбралось из-за сосен, трава блестела холодными каплями. Я стоял у себя во дворе, а напротив стояла Ганна, опершись о забор со стороны своего сада. Её коза снова тянулась к моим кустам чорнай парэчкі. Выбрала самую крупную ветку и жевала, медленно и со вкусом.       — Она опять выбирает чорную парэчку, — сказал я. — Как и я. Красную мы с ней не любим.       — Ты всё пра любоў думаеш, Эмчык. — усмехнулась Ганна. — Думай пра каханне.       — С каханнем у меня пусто, — ответил я спокойно. — Зато о чае поговорить готов. Некоторые твои настои действовали… странно.       Ганна прищурилась, повела плечом, как будто стряхнула с него каплю дождя, которой не было:       — Иногда думаю, что ты всё-таки не Маг, а Шут — настолько ты упрямый!       Слова неприятно кольнули. Почему я Шут? Но почувствовал: она сказала что-то важное. Это два старших аркана Таро, нулевой и первый — Шут и Маг. Что озадачивало меня ещё больше: почему я Маг?       — Что ты этим хочешь сказать? — спросил я.       — Месяц старэе і блізкi да маладзіка, — спокойно произнесла Ганна, глядя поверх плетня. — Хуже времени для расклада не придумаешь. Жди сентября теперь. Зря ты, Эмчык, солодку с мятой не пил. Или пил?       Она развернулась и пошла к дому, ясно показывая: разговор окончен. Я остался у забора. Почему‑то жарко вспыхнули уши — как будто меня поймали на месте преступления, которого я не совершал. Коза всё ещё тянула губы к моим ягодам; трещали тонкие веточки, и этот звук вдруг стал слишком громким. От листьев поднимался терпко-свежий, почти лекарственный запах — коза, похоже, считала его лучшим ароматом на свете.       Это была ещё одна из неудачных попыток понять, в какую игру Ганна играет со мной. И играет ли? Или мне только кажется?       Последние три недели моё расследование топталось на месте, и это сводило с ума. Но интуиция упрямо шептала: здесь что-то есть.       Ганна больше не приглашала меня на чай. На мои просьбы сделать расклад она теперь отказывала под разными предлогами. То занята, то день не тот, то говорила, что я «слишком упрямый» для раскладов.       Магических снов больше не было. Даже таблетки перестали помогать — сон стал поверхностным, рваным. И почти каждую ночь возвращались воспоминания о TVA.       Я вернулся в дом и записал всё, что знал, на жёлтых самоклеящихся бумажках. Одну за другой приклеил их к пробковой доске. Лица, события, странности — каждая бумажка была маленьким кусочком пазла, который никак не складывался. На одной — «Ганна: Таро, чай (что в нём?)». На другой — «Таня: ночные похождения, венки». Я отошёл на пару шагов и посмотрел на доску. Казалось, между этими бумажками тянется невидимая нить. Но куда она ведёт? К Иггдрасилю? Или я сбился и ухватил не тот след?       Таня имеет право встречаться с кем хочет, плести венки и бродить по ночам к озеру. Это её жизнь. Все жители деревни, в том числе Таня, имеют право хранить свои секреты. И важны ли вообще эти секреты для моего расследования?       Снова вспомнилась загадка Ганны о жуке: привяжешь жука за ниточку к гвоздику — он ползёт и думает, что движется вперёд, а на самом деле всё кругами да кругами, всё ближе к гвоздику…       Раньше мне почему-то казалось, что Ганна сравнивает с этим жуком меня… Но, в отличие от жука, я даже не чувствовал, что двигаюсь вперёд. Я был в тупике.

=====================

21 августа, вечер. Крепкий орешек

      Вечером я сидел на веранде, укутавшись в свой серый плед. Чай из листьев чорнай парэчкі остывал в старой фарфоровой чашке с цветочным узором — той самой, которую столкнул со стола Альбус в момент нашего с ним знакомства. По чашке шла длинная трещина. Из неё, капля за каплей, вытекал чай. Лужица расползалась по столешнице, и почему‑то это казалось справедливым.       — Мяу, — раздалось слева от меня.       Альбус оказался на столе мягко и бесшумно. Он сидел, завернув хвост, и пристально смотрел на меня. Как будто ждал, когда я уже приму решение.       Решение я принял странное. Медленно подтолкнул чашку пальцем. Она скользнула, звякнула о край и полетела вниз.       Удар. Осколки. Пар от горячей лужи.       Я смотрел на разбитый фарфор и думал о том, что раньше никогда не портил вещи. Я был создан для порядка. TVA было храмом порядка. Я был его жрецом.       И… разрушал миры. Уничтожить таймлайн для меня было проще, чем разбить чашку.       Я делал это ради высшего блага. Но, делая это, я всегда знал, что мы злодеи. Да, Альбус! Мы злодеи!       — Раз за разом, — вдруг сказал я вслух, — несчётное количество раз я думал, что решаю задачу вагонетки правильно.       — Мяу, — согласился кот. Или мне показалось?       Я поднял на него глаза.       — Хочешь развлечься?       На кухне нашлись ещё пять чашек. Все с разными цветочными узорами — нелепыми и уютными. Все с трещинами и сколами, но в этих трещинах было что-то трогательное. Что-то живое.       Я поставил чашки в ряд на самом краю стола. Альбус терпеливо дождался последней, а затем вытянул лапу и толкнул её. Удар. Осколки. Он взглянул на меня. Я понял: теперь моя очередь. И я столкнул следующую. И ещё одну. Веранду покрыли цветочные руины — маленькое кладбище посуды.       Последняя чашка оказалась крепче остальных. Упала… и выжила. Я встал и сердито наступил на неё босой ногой. Хруст. На белом фарфоре — тонкие красные штрихи. Я слишком поздно вспомнил, что был без обуви.       — Альбус, вот ты где… Эмчык?       На лестнице, ведущей из сада, стояла Таня. В своём серебристом купальнике, мокром и с рисунком, похожим на чешую; ткань переливалась под светом фонаря. Она перевела взгляд на осколки, на мою ногу, на окровавленные доски.       — Косплеишь… «Крепкого Орешка»? — спросила она, её голос едва заметно дрогнул.       Я пожал плечами.       — Мы с Альбусом устроили небольшой беспорядок, — сказал я максимально обыденным тоном.       — Ты страннее, чем агент Купер.       — Кто?       — Ну, из «Твин Пикса», — Таня улыбнулась краем губ. — Как и ты, приехал в провинцию расследовать паранормальщину.       — Что?       Я удивился очередной культурной отсылке, но не мог не заметить интерес в её глазах и даже какое-то возбуждение в голосе. Ей интересно, кто я. Возможно, она собиралась проскользнуть через мой сад незаметно, но увидела эту странную сцену и подошла. Любопытство — одна из её слабостей. Развить эту мысль я не успел, ведь своими следующими словами она удивила меня ещё больше.       — Мне нравятся эти стихи о нём, — продолжила она и произнесла почти торжественно:

Through the darkness of future past,

The Magician longs to see,

One chance out between two worlds,

Fire walk with me!

      Что?       Да что же происходит в этой деревне? Ещё минуту назад я считал Таню почти адекватной, если не считать её ночных похождений. А сейчас она со зловещей интонацией читает какие-то заклинания.       Я аккуратно сел на лавку, стараясь беречь порезанную ногу. К счастью, порез был небольшим. Мой косплей «Крепкого Орешка» был недостаточно убедительным. А косплей агента Купера… К чему это вообще? Почему Таня так думает?       — The Magician, — произнёс я, — Маг. Первый аркан Таро.       — Ну да. Ганна мне так и говорила, — ответила Таня просто.       — Ганна… — я выдохнул, не решаясь продолжать цепочку.       — Я… заберу Альбуса домой?       — Аккуратно. Чтобы ни ты, ни он не порезались.       К счастью, Таня была в шлёпанцах, и, судя по всему, не простых, а какого-то модного бренда. Она ловко прошла между осколками и взяла Альбуса на руки.       — Эмчык… тебе помочь? С ногой?       — Спасибо, я сам.       Когда Таня ушла, я собрал крупные осколки совком, промыл ногу и наложил бинт, найденный на дне аптечки. Думать о мотивах моего фарфорового погрома было некогда: слова Тани звучали настораживающе и… важно.       The Magician.       Этой ночью удалось выспаться. Я спал без снов. Без Локи. Но и без кошмаров.

=====================

22-23 августа. Искусство склейки

      Проснулся раньше будильника. Вышел на веранду, чтобы насладиться прохладой очередного утра в этом таймлайне.       — Мяу, — сказал таймлайн.       Альбус гонял по доскам осколки вчерашних чашек, как шайбы. Точное движение лапы — и белый треугольник заскользил к ступеньке.       — Нельзя, — сказал я. — Порежешься.       Кот сделал вид, что не понял. Толкнул особенно острый кусок, тот повернулся ребром и блеснул. Я поморщился: нога помнила вчерашнюю ошибку, а на веранде были кровавые следы — мои собственные.       Взял в доме веник и совок. Осколки были красивыми — цветы, облупленная золотая краска, тонкие сколы. Я подмёл их, вернулся на кухню и высыпал в мусорное ведро. После этого как будто стало легче, ровно на полграмма.       — Мяу, — сказал Альбус, подойдя к ведру и сев рядом. Взгляд у него был укоризненный.       Он недоволен. Я выкинул его игрушки. Только дети и животные умеют давать сломанной вещи новую функцию, делая игрушки из того, что взрослый назовёт мусором.       Я поднял крышку, достал осколки и высыпал их на рабочий стол. Альбус одобрительно моргнул.       — Ладно, — сказал я. — Попробуем иначе.       Разложил куски по цветам и кромкам.       В голове пульсировало чувство — интуиция. Здесь, на Свитязе, что‑то есть. И я подбираюсь к этому, собирая общую картину, как пазл.       Ганна знает больше, чем говорит.       Таня тоже знает что‑то важное.       Я подвёл краями два осколка. Они не совпали. Ничего. Попробую по-другому.       Альбус сел прямо в центр стола. Взял маленький осколок и сдвинул его на несколько сантиметров. Попал точнее меня.       — Ты нанят, — сказал я. — Оплата — кормом.       Через час осколки были упорядочены и распределены на шесть кучек. Это было не так сложно, ведь у каждой чашки был свой узор — своя душа и индивидуальность.       Я обыскал весь дом в поисках клея, но его не оказалось. Я мог бы попросить у Михася, но вместо этого поддался новому порыву: сел в машину и поехал в Барановичи. Там в книжном у Светки купил клей и золотые блёстки для детского рукоделия.       Я вспомнил японскую технику, где сломанное склеивают золотом, подчёркивая, а не скрывая шрамы. Раньше философия этой техники казалась мне непонятной, но теперь…       Вернувшись домой, я медленно, капля за каплей, наносил клей на швы, аккуратно посыпая их золотистыми блёстками. Линии вышли кривоватыми, кое-где клей лёг толще, чем хотелось бы. Но в этой неровности была своя красота и… немного хаоса.       Я ждал сутки, пока клей схватится, и только на следующий день налил чай в одну из чашек — ту самую, любимую чашку Альбуса. Капли снова собирались на швах и стекали вниз, оставляя следы.       Она всё ещё протекала. Примерно так же, как и раньше.       Но теперь она… содержала больше смысла. Она стала чем-то большим, чем просто треснутой чашкой. У неё появилась история.