Самый весёлый человек в Пекине

      Толстяк считает себя самым сведущим человеком в Пекине в вопросах развлечений. А ещё самым стойким на любой пьянке. Он знает толк в алкоголе, иногда читает целые лекции У Се о том, как правильно выпивать, но тот каждый раз очень быстро хмелеет и советами по правильным развлечениям не пользуется, как и вообще никакими советами во всём по жизни.       Более того, Толстяк считает себя самым весёлым человеком в Пекине! Он думает да кого ещё можно назвать неиссякаемым источником позитива и лидером среди поставщиков неврозов окружающих? Ха! Да он гордится этими званиями! Поэтому ему вдвойне неприятно осознавать, что запас веселья неожиданно вышел в ноль. Толстяк предполагает, что из-за дешёвого вина, которое он раздобыл в небольшом деревенском магазине перед закрытием, поэтому ничего поприличнее на полках не нашлось.       Толстяк устраивается за обеденным столом в одиночестве и утыкается взглядом в начатую бутылку дрянного вина, и тишина в доме кажется ему чем-то чужим. В меланхолию он проваливается почти мгновенно, будто ныряет — всего-то несколько глотков хватило. Он хмелеет и всё больше хочется винить в этом почему-то У Се, пусть ему чихается посильнее на сборище археологов в Гонконге, куда его пригласили партнёры семьи У.       Братец по своему обыкновению появляется, не нарушая беззвучия, словно возникает из воздуха. Толстяк фальшиво ему улыбается и в ответ на лице Цилина возникает невысказанное удивление в его особенной манере, которую не распознаешь, если не провёл рядом с ним годы.       — Братец, я рад, что ты решил составить мне компанию.       Цилин молча салютует стаканом с водой, давая понять, что он в деле. Толстяк хмыкает. Самое удобное и приятное, что можно делать в его нынешней жизни это или шутить с У Се, или молчать рядом с Братцем. И случается так, что самое неудобное — находиться рядом с ними двумя. Он, Толстяк, самый весёлый человек в Пекине, кажется себе сгустком одиночества всей Вселенной, когда эти двое молчат и смотрят друг другу в глаза. Он всегда прячет это чувство глубоко в своё сердце, начинает глупо шутить и болтать больше, чем обычно, он же рядом, он поддерживает боевой дух и настроение их странной маленькой семьи. Он не знает как лучше назвать связь между У Се и Братцем, но двое необычных людей не могут испытывать что-то простое друг к другу, и именно это выбрасывает Толстяка из их картины мира, если он вообще нужен в ней на самом деле. Он не может дать этим двоим ничего такого, чем бы они не могли поделиться друг с другом.       — Ты расстроен, — роняет Братец.       — Кто? Я?! — преувеличенно возмущённый тон Толстяка не сможет обмануть Братца даже на самую малость. Что он может наболтать Цилину в пьяном задушевном разговоре? Он не школьница, чтобы рыдать на плече у подружки со словами «меня никто не любит…», и уж точно не на плече их дорого Братца, добавляя «…и ты тоже!». Тот, если бы любил разговаривать, да и вообще говорил больше одного предложения в час, наговорил бы о собственном одиночестве на столетия вперёд. Но теперь у него есть У Се. Если бы Толстяк был трезв, то подумал, что теперь у Цилина есть они оба, и в голове не мельтешила бы мысль, что это самообман. Алкоголь продолжал гнуть своё, объясняя глупому Толстяку, что может, он и звено их цепи, но непонятно какое. Не тянет даже на запасное.       — Братец, запомни! Я, Толстяк, самый весёлый человек в Пекине! — он не скажет прямо, под страхом смерти не скажет о чувстве своей бесполезности. Просто чёртово дешёвое вино, вот и всё. Завтра он протрезвеет, они встретят У Се ранним утром и совсем скоро обязательно ввяжутся в какие-нибудь приключения. А может стоит рвануть навестить могилу Паньцзы? Возможно, там его присутствие необходимее.       — Мы не в Пекине, — резко говорит Братец и придвигает свой стул поближе. - Рассказывай.       — Рассказываю. Заходят в бар кореец, китаец и японец…, — Толстяк откровенно кривляется, Братец же делает ещё один глоток воды, будто цедит дорогущий виски, поджимает губы и чуть склоняет голову на бок. — Что? Ты знаешь эту историю? О, не смотри так, я знаю это выражение лица, словно ты мне сейчас втащишь. Кстати, наверное, мог бы, У Се нет рядом.       Толстяк вновь кривляется и зажимает себе рот ладонями, делая вид, что сболтнул лишнего. Бог войны из семейства Чжан сдержан, терпелив и холоден, раздражать его — бесполезное занятие, но Толстяк-то знает способы.       — Он вернётся только завтра, поэтому у тебя будет время спрятать мой труп.       Толстяк хочет плеснуть себе ещё вина, но ладонь Братца накрывает стакан, не давая этого сделать.       — Братец, это жестоко, лучше бы втащил.       — Ты говоришь не то, — Цилину не нравится Толстяк таким и его странные разговоры.       — Я всегда говорю что-то не то, друг мой. Толстяк, заткнись, Толстяк, это не трогай, Толстяк, туда не лезь, — он старается подражать голосу У Се, и попытка кажется ему удачной. На самом деле нет. Выглядит снова по-дурацки. Он по-прежнему не собирается рыдать на плече у друга, и не будет никогда, только не по такому поводу, а весёлым и бодрым тоном можно прикрыть многое. — У Се умный и проницательный, всегда всё поймёт и во всём разберётся, а ты можешь победить любое чудовище, какое только встретишь. Идеальный дуэт. Кто придумал про треугольник? Я? Или кто этот другой дурак? Вот вышел на пенсию, уступаю вам дорогу, как думаешь? Тебе явно станет легче, спасать одного У Се проще, чем его и меня.       Ван небрежно отбрасывает со стакана мешающую ладонь с неестественно длинными пальцами. Он знает, что завтра миллион раз пожалеет обо всём, что наговорил, он уже начинает молиться всем богам забыть сегодняшний вечер. Братец молчит и даже не двигается, поэтому, когда он делает едва заметное быстрое движение, Толстяк вздрагивает, чувствуя прикосновение — ладонь Цилина лежит у него на плече.       — Но ты важен, — в интонации Братца сквозит что-то похожее на возмущение или упрёк, как будто он слышит о чём Толстяк думает, и причина ему не просто не нравится, она совершенно непонятна. Его прикосновение не такое бережное и трепетное, какие достаются У Се, Толстяку того разумеется и не надо, но осторожное и одновременно сильное, уверенное, он знает, что вкладывает в этот жест. К чужим так не прикасаются, не Братец точно.       Не найдя слов в ответ, Толстяк просто открывает рот, как рыба, и закрывает вновь. Столько глупостей в голове, шума и пыли, а всё разом куда-то испарилось из-за одной короткой фразы. Без длинных речей, объяснений и рассуждений, громких слов. Чжан Цилин не умеет врать и притворяться, попросту не способен, поэтому сомневаться Толстяку в его искренности это быть полным идиотом.       На его второе плечо ложится ещё одна тёплая ладонь и чуть сжимает. Толстяк оборачивается и видит улыбающегося У Се. Когда только успел появиться и сколько услышал? У Братца научился фокусам с неожиданными явлениями?       — Я ведь уехал не на год, чтобы ты с горя пил в одиночестве.       В зеркале напротив Толстяк видит отражение их троицы — немолодого уставшего себя и двоих самых близких людей чуть позади него, которые словно заслонили от всех печалей и тяжёлых мыслей, и смотрят не друг на друга, а на него, тянуться, чтобы успокоить и поддержать своего никогда не унывающего Толстяка.       — Нам с Братцем вполне весело, ты же знаешь, он у нас король вечеринок.       Братец, конечно же, не обижается, даже не сдерживает лёгкую ухмылку в ответ, вновь демонстративно делая глоток воды из своего стакана.       — Твой самолёт должен только сейчас вылететь, — Толстяк сверяется с часами. — Ты откуда взялся?       — Справился с визитом вежливости гораздо быстрее, чем планировал, и поменял билет, чтобы не торчать в Гонконге со стариканами из местного археологического сообщества.       — И полетел к своим стариканам? — Толстяк хрюкнул от собственной шутки.       — Именно. А если бы ты отвечал на телефонные звонки, ты бы знал, что я прилечу вечером, а не рано утром, и ночью буду дома, — У Се, наконец, присаживается рядом и тянется к бутылке с вином, Братец придвигает ему пустой стакан. Когда только успел его достать? — Я вам подарки, между прочим, привёз.       — Ты только Братцу что-то и даришь, — ворчит Толстяк, хотя именно это его не огорчает, он и сам если что-то дарит, то именно Цилину, добавляя, что к людям его возраста нужно относится почтительно, и готов поклясться, даже если ему никто не поверит, что Братца веселит придуманный повод.       — Ну ладно, ладно, будем считать ты дождался, — примирительно говорит У Се.       — За все лучшие годы, что я на тебя потратил…       Толстяк физически ощущает, что в комнате становится теплее и светлее.       — Кстати, я привёз тебе отменное байцзю*, но давайте уже допьём ваше, — У Се замешкался, глядя на воду, которую цедит Братец, — твоё гадкое вино, а байцзю оставим на завтра. В следующий раз я на такие мероприятия без вас не полечу.       — В гробницы спускаться не боишься, а стариканов испугался? — мысль о подарочном байцзю радует не меньше, чем какой-нибудь найденный артефакт.       — Кто будет бояться спускаться в гробницы в одной команде с вами? — У Се пробует вино и кривится. — Я знаю, что мы на пенсии, но я привёз одну карту, хочу, чтобы вы взглянули. Толстяк, есть вероятность, что тебе там придётся много заниматься любимым делом — взрывать. Братец, ещё говорят, что там находили бронзовые колокольчики семьи Чжан, возможно, тебе о чём-то скажет местоположение.       Братец задумчиво смотрит на У Се, но затем уверенно кивает.       — Детали обсудим завтра, — добавляет У Се. — Толстяк, так что там за история, в которой заходят в бар кореец, китаец и японец?       Самый весёлый человек в Пекине хочет плакать от облегчения.