Чудесная чёрная кошка, связанная крючком

Лето в Дерри в тысяча девятьсот девяносто году разлилось густым янтарём по кронам деревьев и мягким теням на асфальте, как будто само время решило сделать передышку. Оно пришло без громких объявлений, без внезапных бурь, просто однажды воздух стал тёплым и насыщенным запахом скошенной травы, а мир вдруг стал казаться чуть легче, чуть добрее. Утро выдалось ясным, прохладным, с влажным блеском на листьях клёнов, точно их только что вымыли дождём и повесили сушиться. Над городом стелился дым от костров и завтраков, ветер тянул за собой пыльные мелодии старых песен из чьих-то открытых окон. Где-то вдалеке хлопнула дверца почтового ящика, залаяли собаки, и всё это слилось в знакомый, уютный шум Дерри — города, где всё по-прежнему, и в этом была его особая магия и уже не было так сильно противно. Пятеро Неудачников шагали в глубь леса, туда, где тайные тропки знали их босые пятки наизусть. Солнце просвечивало сквозь листву, превращая каждый клочок света в живую золотую пыль. Беверли шла чуть впереди, с мокрыми после реки волосами, пахнущими мятой и мылом. Бен шёл рядом с ней, небрежно, будто так вышло случайно, но на его лице было выражение, которое выдало бы его даже слепому. Билл, ставший чуть выше за год и немного сутулый, нёс в рюкзаке бутылку газировки и журнал с рассказами Рэя Брэдбери. За ним, с небрежным достоинством, шёл Эдди, его ингалятор поблёскивал в кармане. Майк нёс в руках старую книгу по истории Мэна, которую нашёл в библиотеке отца, и время от времени останавливался, чтобы отметить взглядом что-то на обочине тропы, птичье гнездо, след енота, сломанный сук. Стэн был немногословен, как всегда, его ладони скользили по коре деревьев, будто он читал их, как слепой читает Брайля в этом было его особенное спокойствие. Их «штаб», домик на дереве, стоял в кольце зелени, затерянный между временем и пространством, будто его построили не дети, а сама природа, решив подарить им убежище. Он пах древесной смолой, мальчишеским потом, таинственными вещами, оставленными здесь в прошлом августе. Внутри было прохладно и сумрачно, но сквозь щели в досках играли лучи солнца, разбиваясь на полосы, точно в соборе. Они раскинулись кто где. Беверли села на старый ящик, поджав ноги, Бен открыл блокнот и начал что-то рисовать; Эдди с деловым видом проверял запасы — несколько пакетиков с орешками, бутылка с холодной кока-колой, пара жевательных резинок. — Ричи ск-скоро буу-будет. — сказал Билл, откинувшись на спину. — Он сказал, чт-что маму н-надо было дождаться, он-она ушла к т-тётке. — Никто не ответил, но не из равнодушия, а потому что было хорошо, и слова вдруг стали ненужны. Только пели птицы, стрекотали кузнечики, пахло корой, землёй и свободой. Их лето наконец было по-настоящему их. Генри Бауэрс больше не бродил по улицам, не сверкал ножом в подворотнях, не шептал гадости на переменах. Он исчез, как чудовище из сказки, рассыпавшись в пепел. Вик, Белч и Патрик теперь старались держаться подальше, сами словно распались на половинки, без Бауэрса они были не опасны, а просто жалкие, как псы, потерявшие вожака и тот покой был так непривычен, что поначалу ребята ждали подвоха. Но лето шло, и ничего не происходило. На миг, редкий и потому драгоценный, мир вокруг стал простым. Они были детьми — четырнадцатилетними, странными, порой испуганными, но живыми. И этот мир, пусть на короткое время, был добрым. Издалека донёсся голос, сначала тихий, потом отчётливее: — Эй! Прячьте свои сестёр и мамок, пришёл ваш король! — это Ричи. Его очки блестели в свете, как глаза какого-нибудь сказочного оборотня. Он вбежал по скрипучей лестнице, размахивая руками. — Ага! Без меня начали, гады. Всё, я обиделся. Пишу завещание. Всё своё наследство оставляю Эдди-Спагетти, пусть чахнет богатым! — Они рассмеялись, легко, громко, искренне. — Да у тебя даже нет ничего, идиот. — — А вот и нет, сеньор, мои носки с звёздочками Вам не нужньи? — И лес, и воздух, и всё это странное, мягкое лето, казалось, откликнулись им в ответ. Смех Беверли, звонкий и настоящий, как летняя гроза, разливался по штабному домику, когда она, спрыгнув с ящика, шагнула вперёд и вдруг резко оступилась, чуть не упав. — Чёрт! — выдохнула она, отшатнувшись. — Что это?.. — У её ног лежал чёрный пакет, неприметный, чуть запылённый, будто он пролежал здесь с неделю, но точно никто из них его раньше не видел. Он не хрустнул, не шевельнулся, но в нём было что-то странное, он просто не должен был быть здесь. — Кто притащил мусор? — хмуро сказал Бен. — Это не наш, — сказал Майк и наклонился ближе. — Я бы заметил. Я был здесь вчера, помните? — — Назад. — вдруг резко сказал Ричи, не в своём обычном балаганном тоне, а почти хрипло. — Не трогайте. Я сам. — Он шагнул ближе, нервно потирая руки, и на секунду в его лице было что-то, чего никто из них раньше не видел, испуг, может быть, или злость, или… Воспоминание? — Рич, чего ты? — удивилась Беверли, уже протягивая руку к пакету. — Я сказал, не надо! — Рявкнул он, но было поздно: она уже осторожно развернула шуршащий полиэтилен. Там, среди сложенной газеты и обрывков чьей-то старой рубашки, лежала… Вязаная чёрная кошка. С крючком, из тонкой пряжи. Не игрушка, почти реликвия: чёткие ушки, блестящие чёрные бусины вместо глаз, розовая нитка, это носик. Она казалась безупречно сделанной, как будто её вывязывали не руками, а какой-то странной, холодной машиной, которой кто-то дал душу. — Господи, — прошептала Бев. — Это… Красиво. Гляньте! — Но под ней, между складками ткани, лежала записка — грязная, свёрнутая, и когда Беверли развернула её, сердце у всех чуть сжалось. «Для: любимого бездаря Тозиера. От: Хокстеттер.» Наступила тишина. Та самая, которая бывает перед тем, как с деревьев начинает капать ледяной дождь, или перед тем, как кто-то скажет, что видит призрака. — Хокстеттер? — выдохнул Эдди. — Это от Патрика Хокстеттер?! — — Разве он жив? — спросил Майк сдавленно. — Ага, — сказал Билл, тяжело сглатывая. — В-В магазе ра-работает. — — Это надо выбросить. Сейчас же! — выкрикнул Эдди, уже судорожно вытаскивая ингалятор. — А вдруг эта штука… Я не знаю… Заразная? Или на ней яд! Это же… Это же Хокстеттер, вы забыли, кем он был?! Он давил этих тупых тараканов прямо в школе! Он смеялся, когда крыса в капкане пищала! Вы что, шутите?! — Но Ричи шагнул вперёд и с поразительной решимостью перехватил вязаную кошку и записку у Беверли. — Это мне. Написано же. — — Ричи… — начал Бен, тихо. — Это… Ненормально. Зачем Хоксеттеру делать такое? — — Потому что он всегда был чокнутым, вот почему! Там по-любому экстракт сибирской язвы! — закричал Эдди. — Ты хоть представляешь, что это значит?! Он про тебя помнит! Он знает, где ты, где мы! — — Да заткнись ты, Эдди. — выдохнул Ричи и опустил взгляд. Тут, Эдди ударил Ричи по рукам и игрушка упала. — Эй! Ты серьёзно?! Это не ваше дело, ребят! Всё нормально. Просто… Ну, прикол, наверное. Хокстеттер же был ублюдком, вязал, ага. Смешно, правда? Ха-ха. Всё нормально… — Но смешка не последовало. Они стояли молча, как дети, которые вдруг поняли, что игра зашла слишком далеко, и за кустами больше не прячется кто-то из своих, а кто-то совсем другой. — Ра-расскажи, — тихо сказал Билл. — П-Пожалуйста. — Ричи сжал кошку в руках так сильно, что хрустнули её тонкие лапки, но он ничего не сказал. Только отвернулся, уставившись в зелёную темноту леса, где всё казалось слишком знакомым и одновременно слишком чужим. Небо над Дерри всё ещё было ясным, но тень, лёгшая на их маленькое королевство, казалась куда плотнее, чем просто облако. Ричи сидел у края штабного домика, нервничая. Он молчал так долго, что даже кузнечики за окном притихли, будто лес сам ждал. Кошка, чёрная, вязаная, с глазами-нитками, лежала рядом на полу, как тень чего-то, чему нет названия. — Вы всё равно узнаете…— Выдохнул он, почесав затылок. — Ну, так пусть лучше от меня. — Он повернулся, и на его лице была та нерешительность, которая у Ричи проявлялась редко, без маски дурашливости, без игры. Просто мальчик, уставший держать в себе что-то неудобное и жгучее. — Это подарок. От него. От… Патрика. Мы… Ну, уже как три месяца. — — Что? — Сказал Эдди первым. И в этом «что» была смесь паники и потрясения, будто он упал в ледяную воду. Ричи попытался усмехнуться. — Да ну, расслабьтесь, это же я, Балабол. Не смотрите на меня, как на чужого. Должен был быть крокодил и надпись «для моего клоуна», но он решил, что чёрная кошка подойдёт лучше. Типа… Я с характером, как у кошки, поняли? — Но никто не смеялся. Майк медленно выпрямился, его пальцы сжались вокруг корешка книги, которую он держал. Беверли смотрела на Ричи так, как будто он говорил на незнакомом языке, и каждое слово резало по живому. Бен отвёл взгляд, будто от чего-то постыдного, что он не имеет права видеть. Билл встал. Его глаза, тёмные, тяжёлые, смотрели на Ричи так, будто он видел перед собой чужого. — Т-т-ты спятил? — произнёс он медленно, выговаривая слова как осколки. — П-П-Патрик? Хокстеттер? — — Да, Билл, блять, да. — Резко ответил Ричи, и в его голосе дрогнула злость. — Он не такой, как раньше. Он теперь другой. Он слушает рок, он помогает отцу в магазине… — — А-Ага, прям внезапно п-пай-мальчиком ст-стал, он душил котят в коробке, Р-Ричи. — Билл шагнул ближе, и его голос задрожал. — Ты помнишь, что о-он сделал с тем ще-щенком за школой? Или с тем мальчишкой из мл-младших классов? А-А то, как о-он стоял рядом, когда Б-Бауэрс засунул голову Майка в-в унитаз? — — Бауэрс сдох, Билл, прекрати! — Выкрикнул Ричи, вскочив. — Он просто… Он не знал, что делает. Он был напуган, как и все, он был странным, но он не трогал никого сам! Я… — Ричи глядел в глаза всем, ища ответного взгляда с нотками поддержки, но ничего. — Я его знаю, Билл. Знаю по-настоящему. — — Это не любовь, Рич. — сказал Стэн тихо, почти холодно. Он покачал головой. — Это что-то другое. Похоже на то, когда тебя держат в клетке, а ты говоришь, что тебе «удобно». — Ричи побледнел. Улыбка исчезла. Он посмотрел на них, на всех сразу и каждого по отдельности, и в этом взгляде была какая-то старая тоска, точно он всю жизнь знал, что этот момент наступит. — Я думал… — он сглотнул. — Я думал, вы хотя бы попробуете понять. — — Мы тебя любим, — глухо сказал Билл. — Но мы его нет, и-и не простим. Никогда, я-ясно? — Тишина легла густо, как пепел после пожара. Снаружи где-то каркнула ворона, и листья шевельнулись, будто лес зашептал что-то, чего никто не хотел слышать. Вязаная кошка лежала на полу, будто наблюдала за ними из другого, более старого и зловещего мира и это лето, казавшееся лёгким и чистым, вдруг дало трещину, невидимую, тонкую, но неуловимо важную. В комнате стало душно, хотя ветер всё ещё гулял сквозь щели и шевелил занавеску у окна тонкую тряпку с выцветшими динозаврами, которую когда-то прикрепили кнопками просто потому, что было весело. Теперь она колыхалась, как дыхание чего-то старого и живого. Ричи у стенки, будто выброшенный из своего же тела. Его очки запотели, он вытер их краем футболки, но руки дрожали. Казалось, ещё немного и он хлопнет дверью, спрыгнет вниз, побежит прочь, как в плохом сне, где каждый шаг тянет вниз, в вязкую землю. Беверли поднялась и подошла. Ей, видно, надоела эта напряжённая тишина. Она всегда знала, как двигаться в такие моменты не нарушая, не вторгаясь, просто будучи рядом. Словно лес, принимающий любого, кто не шумит. — Рич… — сказала она мягко, почти шёпотом. — Посмотри на меня. — Он обернулся. И в его лице было что-то детское, уязвимое, как у того мальчишки с молочной губой, который когда-то на спор прокричал пошлость на перемене и потом краснел полдня. Беверли взяла его за руку. Тонкую, сухую, дрожащую. — Всё окей, правда. — произнесла она спокойно. — Не прямо сейчас. Не сию секунду, но будет. — Он хотел что-то сказать, может, язвительно, может, оборонительно, но она сжала его пальцы. — Ты нас удивил. Да. — Она бросила короткий взгляд на остальных, Бен стоял у стены с видом человека, которому не хватает воздуха; Майк смотрел в пол, будто считывал кору и пыль, Стэн был неподвижен, как статуя, а Билл, нахмуренный, всё ещё кипел внутри. — Но это не значит, что мы не пытаемся понять. Просто… Им нужно время, — Закончила она, тихо. — Нам всем. Ты ведь знаешь, сколько боли нам принесла Банда Бауэрса. — Ричи усмехнулся, устало: — Как романтично то… «Просто дай им время, и они перестанут ненавидеть тебя и твоего парня-социопата». Прямо как в комедии, не? — — Мы не ненавидим тебя, — сказала она твёрже. Тут, Бен ответил, вполне внезапно: — Мы всего-то хотим, чтоб ты ушёл из этой секты под названием: «Я люблю его, он изменится». — — Бен! — Беверли тихо шикнула на Бена, не злобно, но так, чтоб тот замолчал и не пускал таких фраз, зная, что Ричи сейчас и так нелегко. На мгновение воцарилась хрупкая тишина. Беверли всё ещё держала его руку, а он не отдёрнул. Это был не жест любви, скорее, жест признания: он здесь, он свой, даже если сейчас всё болит. Где-то в лесу закричала птица, резко, неожиданно, как рваный аккорд на разбитом фортепиано и с этим криком что-то разжалось в груди у всех. — Ла-ладно, — пробормотал Билл, так тихо, что едва было слышно. — Но я-я его не пр-прощаю. И… И не хочу, чт-чтобы он был р-рядом с нами. Пока нет. — Ричи кивнул, не отводя взгляда. Беверли отпустила его руку. И снова наступило молчание, но уже не тяжёлое, не как при падении. Скорее как пауза, нужная, чтобы всё встало на свои места и, может быть, в этот момент они действительно стали чуть старше? Ричи поднял кошку на руки и, держа её двумя ладонями, осматривал, мягко улыбаясь. Какой же рукастый у него парень.