Vitals

Врачи — странные существа. Они добровольно убивают свою молодость: ради высших идеалов, ради спасения других. Крутятся, как заведенные, между дежурствами, протоколами, борьбой за место под солнцем. Карьера, деньги, семья, любовницы — все должно быть одновременно, все нужно успеть. Ким Сынмин не был исключением. Молодой, амбициозный кардиолог, который всего три года назад закончил интернатуру, но уже получил право лично проводить осмотры. Высокий, спортивного телосложения — как-то находит два часа на спортзал, несмотря на график, похожий на пытку. Прямые черные волосы, мягкие черты, пухлые губы и округлый носик. Скулы едва заметны, зато взгляд — добрый, внимательный. Он выглядит так, будто всегда готов выслушать. И поэтому в больнице все им восхищаются. Ким Сынмин — образцовый врач: умный, последовательный, работает четко по протоколам. Живая энциклопедия с пульсом 72 удара в минуту. Сынмин никогда не стремился заводить друзей среди коллег. Зачем? Это просто работа. Просто люди в белых халатах, с которыми приходится делить больничные коридоры. Старшие врачи сначала пытались навязать ему «дружбу» — посоветовать, затащить в курилку, обсудить чужие диагнозы — но быстро поняли, что парень не из тех, кто открывается. Поэтому оставили все в пределах вежливого, но чисто профессионального общения. Разве что с хирургом Ли Минхо отношения сложились немного иначе. Тот был на четыре года старше, понимал, когда лучше молчать, не лез с вопросами, не навязывался. Сынмин воспринимал его скорее как наставника, чем как друга — но чувствовал себя с ним спокойно. Минхо не давил. Не играя в близость, давал именно то, в чем Ким нуждался: пространство. Совсем другая история — сраный патологоанатом Ян Чонин. Загадочный, холодный, молчаливый. Он вел себя так, будто уже видел все — включая смерть, включая худшее, чем смерть. Его черный юмор возмущал, равнодушие раздражало, а резкие замечания оставляли послевкусие, как после глотка чего-то горького. Но что больше всего выводило из себя — этот черт был еще и… красив. По-настоящему красив. В свои тридцать три года Чонин выглядел так, будто время просто забыло о нем. Прямые черные волосы, резкие, почти высеченные черты лица, ровный нос, белоснежная кожа — не болезненная, а фарфоровая. Его карие глаза умели обманывать: казались теплыми, но были холодными, как хирургический инструмент. Белый халат сидел на нем безупречно, хотя сам он был худощавый. Носил очки с оправой в стиле «кошачий глаз» — и выглядел с ними, как ходячее искушение, приправленное цинизмом. Их отношения были странным симбиозом пренебрежения и зависимости. Чонин — тот самый тип, который появляется на утренних вскрытиях с запахом ментола и усталости, с кофе в руке и сарказмом на губах. Равнодушный к живым, почти ласковый с мертвыми, и абсолютно непробиваемый в своей холодной отстраненности. Флиртует с медсестрами без особого энтузиазма, больше для забавы, чем с намерением. Его раздражает только одно — пафос. Сынмина, например. Тот ходит, как будто у него вместо сердца кодекс чести. Правильный до рвоты. Идеальный до тошноты. Профессионал — до того, что хочется утопить его в антисептике. И Чонин просто не мог удержаться, чтобы не тыкать в него гвоздем издевательства при каждом удобном случае. — Доброе утро, sweetheart, — растянуто, с насмешливой нежностью говорил Чонин, появляясь в дверях секционной. — Еще один пациент, который тебя не пережил? — Хоть бы раз сделайте вскрытие без флирта и шуток, — сжимал челюсть Сынмин. — Мертвые тоже заслуживают уважения. — Мм, а ты заслуживаешь нервного срыва. Но все равно приходишь. Со стороны могло показаться, что Чонин просто развлекается. Но чем больше он пытался расшатать Сынмина, тем больше… замечал его. Эти мягкие черты, этот тон, в котором звучала злость, словно молитва. «Sweetheart» — прозвище, которое казалось глупой шуткой. Но каждый раз, когда он его произносил, Сынмин как будто вздрагивал — и Чонин ловил себя на мысли, что хочет увидеть эту реакцию снова. И как будто… ничего страшного не происходило. Просто перепалки. Просто глупые замечания, пренебрежительные полуулыбки, постоянные «sweetheart» в коридоре. Но Сынмин каждый раз закипал. До такой степени, что челюсть болела от сдерживания — так хотелось, наконец, выругаться на этого патологоанатомического придурка прямо во время вскрытия. Было… отвратительно. Невыносимо. Дразнило до подергивания брови. До нервных пальцев, которые снова не могли нормально держать ручку. И в то же время — было что-то еще. Где-то глубже, где-то ниже по телу — что-то совсем другое. Что-то… горячее. Возбуждающее?..

🏥🏥🏥

Сынмин стоял, прислонившись спиной к стене, окутанный запахом свежего кофе и легкой усталостью. Рядом Минхо, хирург, который умел рассказывать о самой ужасной операции так, будто это анекдот. Они оба держали стаканчики, переглядывались сквозь пар и обсуждали утро. — У нее был полный блок, — говорил Сынмин, делая глоток. — Но что интересно — ЭКГ была почти чистая. Чуть не пропустили. Если бы не пульс… — Ты просто зацикливаешься на сердцах, мелкий, — пробормотал Минхо сквозь улыбку. «Естественно, я же кардиолог» — успел подумать Сынмин, но не успел озвучить. Потому что в следующий момент: — О, какая теплая компания. Чонин. Он подошел медленно, как кот, который знает: его присутствие уже вызывает аллергию. В руках — папка, на лице — привычная ирония. — Минхо, дорогой, скинь мне список пациентов с пятого. К вечеру. И скажи, пожалуйста, — он перевел взгляд на Сынмина, слегка прищуриваясь, — та пациентка, которая сегодня отдала почку на донорство… она станет моей? — Нет, — просто ответил Минхо, — оба стабильны. Перевели в послеоперационную. Айэн сделал театральную мину разочарования, откинул голову и вздохнул. — Жаль… я уже начал представлять какая она миленькая… — Она живая! — почти повысил голос Сынмин, вскрикнул, как будто это личное. — Вы должны радоваться, что все прошло успешно. — Научи своего младшего отличать юмор от реальности, — обратился Чонин к Минхо, не глядя на Сынмина. — И лучше — до конца дня. Потому что в следующий раз я действительно обидно пошучу. И ушел, как всегда — спокойно, равнодушно, оставляя после себя след презрения. — Черт возьми, — прошипел Ким и посмотрел в сторону, куда тот исчез. Минхо отпил кофе, хмыкнул. — Вы выглядите, как те влюбленные в отрицании. Все ссорятся, пока ночью не снимают халаты. — Прошу, замолчите, — устало попросил Сынмин, сжимая стакан. — Лучше расскажите, как вы пришивали почку обратно. Это хотя бы логично…

***

Это должно было быть просто — спуститься вниз, взять документы и вернуться. Но с самого начала все пошло не так. Минхо бросил папку на стол и, не глядя, сказал: — Чонину. Возьми у него заключение по пациентам из второго сектора. Сынмин хотел возразить. Открыл рот — и сразу закрыл. Спорить с хирургом не было смысла. Можно выглядеть обиженным, но не отказаться. Поэтому он спустился в морг. Внизу, как всегда, было тихо. Мертво. Свет — приглушенный, как в фильме ужасов. Минни всегда ненавидел это помещение — слишком стерильное, слишком холодное, слишком… безлюдное, даже когда там был человек. Дверь была приоткрыта. Он подошел и… Замер. В помещении, спиной к нему, стоял Чонин. Переодевался. На полу — смятый, окровавленный халат. На нем — почти ничего. И вдруг слухи, которые Сынмин раньше считал тупыми больничными сплетнями, перестали быть смешными. Потому что перед ним стоял Чонин — в полумраке, почти обнаженный, спокойный, как призрак. Надевал чистый халат, медленно, как будто не спешил возвращаться к жизни. Его тело было… худощавое, но не костлявое. Грудная клетка четкая, как вырезанная. Светлые ребра, которые выглядывали под кожей — хрупкие, но с определенной силой. Мягкий, аккуратный живот, который напрягался каждый раз, когда он тянул руки, застегивал пуговицы. Пальцы — длинные, спокойные. Движения — ритуальные. И голос. Тихий, сонный напевал под нос. Какая-то мелодия без слов. Задумчивая, немного грустная. Морг мог быть холодным, но этот человек — нет. В нем жило что-то живое. Сынмин застыл на пороге. Во рту пересохло. В голове — как будто кто-то выключил свет. Глаза залипли. Отвести их не получалось. Мышцы отказывались двигаться. Только сердце — в три раза сильнее, в три раза быстрее. Что за черт… И именно в этот момент Чонин повернул голову. — О, sweetheart. Ты так тихо заходишь — прямо как смерть. Подкрадываешься, чтобы увидеть что-то… запретное? Сынмин моргнул. Резко повернулся. — Документы. Мне нужны документы. — Ага, — ответил Айэн, не торопясь. — Но ты же не за ними смотрел, правда? Младший бросился к столу, разглядел знакомые документы — схватил их мертвой хваткой. Руки дрожали. Лицо горело. Он даже не пытался это скрыть — просто хотел выйти. Забыть. Вытереть из памяти это тело, эту кожу, эти ребра, которые как будто дышали в такт его шока. Но не успел. Вдруг — шуршание. Шаги. Чонин уже стоял рядом. Близко. Слишком близко. Так, что от него пахло холодом морга и — черт возьми — чем-то неожиданно теплым. — Что с тобой, sweetheart? — проскрежетал почти нежно. — Выглядишь… будто привидение увидел. — Я видел вас, — прошипел Сынмин, не глядя, — этого достаточно. — Ой, но как смотрел… — голос Чонина опустился на полтона. Почти шепот, почти прикосновение. — Прямо в спину. В ребра. В живот. В каждый сантиметр. — Это неправда, — резко. Нервно. И в то же время — слишком быстро. — Ага. Ты даже не моргал. Стоял, как завороженный. Я даже подумал: «Бедняга. Наверное, у него это впервые». — Замолчите, — прохрипел Минни. Голос хриплый. Влажный. — Почему? Потому что говорю вслух то, о чем ты сам боишься подумать? Сынмин наконец решился посмотреть. Взгляд — колючий, но неуверенный. Он сам себя выдал — и это знали оба. — Я не собирался… — Ага. Просто спустился за бумагами. Просто случайно задержался. Просто немного застыл. Чонину улыбнулся. Не злобно. Просто уверенно. Так, как улыбается человек, который уже выиграл. — Ты такой смешной, когда краснеешь. Как грешник на исповеди. — Идите к черту. — А ты уже там. Со мной. Младший резко отступил, словно получил удар. Оттолкнул старшего — не сильно, но с резкостью, которую трудно было не почувствовать. Глаза горят. Голос — приглушенный, будто боится, что кто-то услышит: — Почему вы стояли… полуголые… на работе?! Чонин засмеялся. Голос хриплый, теплый, как кофе с виски. — Боже, sweetheart, ты звучишь как школьник. Он сложил руки за спиной, легко прислонился к столу. — Я делал вскрытие. Задел артерию. Брызнуло. Посмотрел на свою чистую рубашку, как будто проверял, не осталось ли пятен. — Пришлось переодеваться. Ничего особенного. Я думал, медсестры уже всем рассказали, что я ношу халат на голое тело. Это же не новость. Улыбнулся. Подмигнул. — Или, по крайней мере, уже не должно быть. Если вдруг кто-то зайдет. И тогда — взгляд вниз. Глаза Чонина сползли с лица кардиолога, медленно, как палец по груди. Остановились где-то ниже пояса. Он слегка наклонил голову, как будто что-то рассматривал. Улыбка — узкая, хитрая. И шепот. Как удар ножом в шею. — Хотя… наверное, для твоего друга это стало настоящим сюрпризом. Сынмин вскочил. Его лицо вспыхнуло, как кипяток на белом. Он почувствовал, как тепло рвануло из живота вниз. Острое. Ненавистное. Нежелательное. Возбуждение, разливавшееся по телу, как зараза. Он резко развернулся. Не сказал ни слова. Просто убежал. Босые шаги по плитке морга еще долго эхом бились в его ушах. А Чонин остался, смотря ему вслед, с той же улыбкой.

***

Сынмин сидел в ординаторской, прижавшись в угол, как будто тот мог защитить от мыслей. Кофе — горький, горячий, словно растворенная тревога. Он пил его большими глотками, как лекарство. Как антидот. «Это была случайность. Просто случайность.» Его пальцы сжимали чашку так, будто хотели раздавить ее. Пульс все еще учащенный, как после забега. Только он не бежал. Он убегал. И до сих пор убегал. «Я не такой. Это просто… это не сексуально. Это — шок. Это — стыд. Это…» Это какое-то испорченное чувство. Невозможное. Неправильное. Потому что, что это вообще было? Взгляд на обнаженное тело — не первый в его жизни. Но что-то в нем было слишком настоящее. Слишком интимное. Чертов Чонин с его нахальной улыбкой, с его «твой друг». Сынмин чуть не проглотил язык от стыда. Он опустил взгляд на себя. Все было спокойно, вроде бы. Никакой «катастрофы». Но внутренне он горел, как студент перед первым экзаменом. Не может быть. Это просто провокация. Он специально. Он такой. Он… Он ничего не сделал. Не прикоснулся. Не схватил. Только говорил. Но Сынмина это сломало хуже, чем любой поцелуй… Остаток дня прошел… тихо. Сынмин избегал Чонина с мастерством хирурга, обходящего поврежденный орган. Ходил по другим коридорам. Отвечал коротко. Сосредотачивался на пациентах так упорно, будто изучал сердце не только как орган, но и как отвлекающее средство. Минхо, конечно, все заметил. — Ты сегодня какой-то… вареный, — бросил тот, когда они пересеклись в коридоре. — Просто устал, — соврал Сынмин, не глядя в глаза. И пошел дальше. Механически. Если бы не халат, мог бы слиться с больничной стеной. После смены он сразу пошел в спортзал. Пусть мышцы горят — лишь бы мозг молчал. Приседания, тяги, пресс… Но каждое повторение сопровождалось вспышкой обиды, которая не отпускала: " Чертов Ян Чонин. Подонок» Но во время тяги лежа… Сынмин лежал, тяжело дыша. Черная майка просочилась потом, дыхание ускорилось, а в голову лезла уже не совсем обида: Бледная кожа. Светлые ребра. Грудная клетка, ритмично поднимавшаяся. Живот, сжимавшийся от движений. Халат, слетевший с плеча. — Блять, — прошипел Минни себе под нос, поднимаясь. Он почувствовал, как снова накатывает. Тот же жар. То же ощущение… опасности под кожей. «Хватит. Хватит» Он вытер лоб, поспешно оделся, избегая зеркала, и уже через минуту сидел в телефоне. Гуглил то, что до этого никогда не гуглил… «Самый приличный бар в городе. Без скандалов. С хорошими коктейлями. С хорошими людьми.» Нашел. «Рulse» Какое-то ироничное совпадение, учитывая его профессию. — Мне нужно просто расслабиться, — пробормотал он, надевая куртку. В тот вечер, впервые за несколько недель, он позволил себе быть не врачом. Не кардиологом. А просто парнем, которого мучает возбуждение, которое он не хочет признавать…

***

«Выпить после работы — обычная практика» Сынмин повторял это себе, как мантру. Это не грех. Не слабость. Не побег. Он шел по улице спокойно, как будто у него не горел разум от образов старшего коллеги, которые упорно не хотели забыться. «Я просто расслабляюсь. Просто коктейль. Просто бар». «Pulse» оказался стильным заведением, со вкусом между причудливостью и изяществом. Стеклянные панели, мягкий неоновый свет, приглушенная электроника, которая вибрировала прямо в груди. Барная стойка из металла и мрамора, высокие стулья, за которыми уже сидели двое мужчин в рубашках, что-то обсуждая. На танцполе — дым, лазеры, движения. Люди теряли себя в ритме, и это выглядело… как-то освободительно, что ли. Сынмин сел на свободное место у бара. Куртку повесил на спинку. Пальцы постукивали по поверхности, в то время как он посмотрел на бармена: — Что-нибудь…легкое. Не слишком крепкое. — Апероль устроит? — Да. Тот кивнул, как будто понял все без слов, и вскоре перед ним оказался бокал с красной жидкостью украшенным долькой апельсина. Кардиолог глотнул. И с облегчением откинулся на спинку. Алкоголь мягко разошелся по телу. Напряжение в плечах отступило. В голове еще немного гудело от зала, но в хорошем смысле. Он перевел взгляд на танцпол. Здесь было на удивление… хорошо. Это место не казалось развратным. Оно было… легким. Живым. Люди смеялись. Касались друг друга плечами. Танцевали, как будто завтрашнего дня не существует. «А может, мне и вправду этого не хватало…» Он сделал еще глоток. Коктейль был крепче, чем казалось. Тело начало понемногу таять. Но он еще не знал, что этот вечер перевернет все с ног на голову. Коктейль был не таким слабым, как он просил. После второго бокала мир стал мягче, спокойнее, красочнее. Слова легко скользили по языку, плечи окончательно расслабились, и даже мысль о больнице начала казаться где-то… очень далеко. — Вы похожи на кого-то важного, — раздался голос сбоку. Он повернулся. Брюнетка. Стрижка под боб-каре, худенькая, низкая, в красном блестящем топе, татуированная ключица, серебряные кольца на пальцах. Улыбка — хищная и откровенная. — Я просто… кардиолог, — улыбнулся Сынмин, сам удивившись, что сказал это с такой гордостью. — Ким Сынмин. — Ого. То есть ты буквально держишь людей за сердце? — Каждый день, — хмыкнул он. Алкоголь явно добавлял ему очарования. — Я Хирана. Тату-мастер. У меня клиенты и на груди, и на ягодицах. — Мы с тобой прямо медицинские родственники, — засмеялся Ким. Они говорили. Смеялись. Алкоголь растворял границы. — Я вообще пришла поддержать подругу, — сказала она, откинув волосы. — Она здесь танцует. — Вот как? — Сынмин сделал глоток и повернул голову к сцене. — Подруга-танцовщица, интересно… Вдруг свет изменился. Белый. Затем — голубой. И вот, прожекторы остановились на танцполе… Сынмин прищурился, всматриваясь в подругу Хирани. Вот только это была не совсем подруга… «Стоп… Ну нет, нет… Это не может быть…» Чонин. Он вышел на сцену, как король, не нуждающийся в короне. Его взгляд был направлен в никуда — он как будто слушал музыку изнутри себя. Он был полуобнажен. Верх — полностью голый: линия ключиц, светлая кожа, спина с мягкими изгибами. Тело тонкое, но сильное — не как у бодибилдера, а как у скульптуры из греческого музея, к которой прикасалась только тень. Грудь — четко очерченная. От пота кожа блестела в свете прожекторов. Волосы — идеально причесаны, но уже выбивались из-под контроля, прилипали ко лбу, развевались на висках, как в кино. Низ — черная кожа. Брюки из тяжелого материала, к которым пришита легкая черная юбка, колебавшаяся при каждом движении. Не женская, не мужская — просто сценическая. Игра теней и ткани. И он начал танцевать. Медленно. Грациозно. Его тело скользило сквозь ритм, словно несло музыку вместо звука. Руки — как линии каллиграфии. Плечи — раскрытые. Движения — соблазнительные, но не сексуальные. Не тактильные. А эмоциональные. Это не был стриптиз. Это был ритуал. Танец, как молитва. Как исповедь телом. Сынмин застыл. Бокал в руке. Полупустой. Казалось, что он забыл, как дышать. Это был Чонин. Его коллега. Его раздражитель. Его ужас. Его… чертова загадка. Он не просто патологоанатом… Это открылось перед ним, как новый слой человека. Тот, кого он списывал на «мертвых и равнодушных», теперь — живой. Горячий. Величественный. И Сынмин не мог отвести взгляд. В голове звенело: «Это он. Это реально он. И я… я не имею права смотреть так. Но смотрю. И… мне нравится. Больше, чем должно.» Каждое движение Чонина резало по нервам, потому что он не пытался соблазнять. Он просто танцевал. Но именно это и возбуждало больше, чем любой разврат… Танец приближался к кульминации. И тогда — взгляды встретились. Чонин двигался так, будто никого не замечал. Но он видел его. И в последний момент — поймал взглядом Сынмина, застывшего с бокалом у губ. Их взгляды врезались друг в друга, как две машины на скользкой дороге. И Чонин… улыбнулся. Тонко. Мягко. Без насмешки. Просто — так, как будто говорил: «Я знал, что ты придешь. И я знал, что ты посмотришь». Кардиолог почувствовал, как что-то спустилось из груди прямо в живот. Волна, обжигающая изнутри. Ему вдруг стало жарко. Как в лихорадке. — Эй, — Хирана ткнула его локтем. — Ты его знаешь? Сынмин перевел взгляд, как будто вырвался из транса. Губы едва шевелились. — Впервые вижу… — Ага, — девушка скептически сложила руки. — Просто так краснеешь, потому что у тебя аллергия на свет? Засмеялась. Легко. Доброжелательно. — Слушай, да ты ему явно понравился. Танцует так, будто для тебя одного. Минни сделал глоток, хотя бокал был почти пуст. Во рту — сухо. В голове — хаос. Потому что в глубине души он это чувствовал. С первой секунды, как увидел Чонина на сцене. Он видел, что это не просто танец. Он видел, как глаза Чонина — те самые, с моргом, с улыбкой, с «sweetheart» — сегодня говорили: «Ты посмотришь. Ты захочешь. И ты не отведешь глаз». И он не отвел. «Мне нравится, как он двигается. Мне нравится, как он смотрит. Мне… блин. Мне нравится… он?» Нет. Нет. Нет. Он снова посмотрел на сцену — и встретил тот самый взгляд. И снова — улыбка. Черт. Черт. Черт. Сынмин влетел в уборную, как зажженная ракета и сразу наклонился над раковиной. Холодная вода била по коже, но жар в груди не исчезал. Он умылся еще раз. И еще. И еще. — Я не возбудился. Это просто реакция. Это… симпатичная постановка. Я уважаю танец. Черт, я просто уважаю эстетику. Он посмотрел в зеркало. Перед ним — красное лицо. Воспаленные глаза. Растрепанные волосы. «Я выгляжу, как чувак, который только что дрочил в туалете из-за полуголого коллеги.» Он сжал кулак и вдохнул. — Успокойся, Сынмин. Веди себя как взрослый. Ты кардиолог, а не персонаж из мокрого фанфика. Возвращение в зал было осторожным. Как возвращение с фронта. Он подошел к бару, надеясь найти свободное место. Но… Чонин сидел там. Уже одетый — в темную рубашку, расстегнутую на две пуговицы. Волосы еще немного влажные. Улыбка — нахальная. Он весело болтал с Хираной, что-то показывал на телефоне, смеялся, как звезда шоу. — Блять, — прошептал Ким. — Просто блять. Он почти хотел развернуться, но Хирана помахала ему рукой. — О, парень-кардиолог! Пришлось сесть. Сжато. Напряженно. Как школьник у директора. Притворялся, что Чонин — воздух. — Так как ты оказался здесь, sweetheart? — лукаво бросил Ян, не дожидаясь официального начала разговора. — Я не sweetheart. — Хирана, ты знала, что он врач? — обратился к девушке. — Хоть и выглядит, как заблудившийся ангел. — Он мне уже все рассказал, — засмеялась она. — И ты танцуешь супер, кстати. Чонин поднял бровь, посмотрел на Сынмина. — А ты что скажешь? Понравилось мое выступление? Минни стиснул зубы. — Нормально. — Только «нормально»? Ты же так на меня смотрел, будто собирался поставить диагноз прямо на сцене. — Я… — он сглотнул. — Я просто смотрел. — И что увидел? Что-то интересное? Хочешь сделать еще один осмотр? Сынмин повернулся к Хиране, как будто ища спасительную шлюпку. — Может, уйдем отсюда? Но он не успел встать, потому что почувствовал, как рука Чонина мягко, но уверенно схватила его за запястье. — Эй, а почему бы не перейти в VIP-зону? Там спокойнее. Можно пообщаться как коллеги. За мой счет. — Вы сраный патологоанатом! Вы не зарабатываете так много! — Тссс, sweetheart. Может, у меня есть тайные донорства? — подмигнул он. — А может, я просто знаю владелицу заведения. Он уже вел его сквозь людей, а Сынмин и не успел опомниться. — Я иду добровольно! — рявкнул он, пытаясь вырваться, но выглядело это жалко. Хирана только рассмеялась, поднимая бокал: — Ох, будет, что рассказать подруге… VIP-зона была отдельной вселенной — как частная капсула, отрезавшая шум клуба снаружи. Полумрак. На стенах — темно-синяя ткань с мягким блеском. Свет — тусклый, точечный, лампы-лепестки. В центре — низкий черный стол с бутылкой красного вина, и глубокий кожаный диван, такой мягкий, что казалось, что он сам хочет обнять тебя. Чонин сразу разлегся, как дома. Перекинул руку за спинку дивана. Из кармана вытащил сигарету и закурил, медленно выпуская дым в потолок. Сынмин застыл в дверях. Как школьник в чужом кабинете. — Ну что, кардиолог, — Чонин не поднимал взгляда, только выбросил пепел в стеклянную пепельницу, — ты планируешь простоять весь вечер, или сядешь, как человек? Младший закатил глаза. Но не слишком убедительно. — Вы несерьезный… — пробормотал он, — это все так… неуместно. — А ты уже сидишь, — улыбнулся Айэн, когда Сынмин не заметил, как очутился рядом. Чонин потянулся к бутылке вина. Откупорил ее с театральной грацией. Налил в два бокала — багряная жидкость медленно закружилась в стекле, словно сгущенная кровь. — Я больше не пью, — сказал Сынмин, — хватит. — Это не о опьянении, sweetheart. Я хочу разделить бокал вина со своим младшим коллегой. Сделай мне одолжение. Ким вздохнул. Их пальцы коснулись мгновения — короткого, но чувствительного. — За… что мы пьем? — спросил он сухо. — За сердечные дела, — хмыкнул Чонин и коснулся бокалом ​​бокала младшего. Сынмин сделал глоток — вино было густое, немного терпкое, теплое. И он почувствовал, как у него снова начинает гореть лицо. Или, черт возьми… Чонин хоть был уже одет, все равно рубашка открывала вид на белые ключицы… Тело все еще блестело от пота. Еще и эти проклятые кожаные брюки с пришитой юбкой выглядели так сексуально… Сынмин съежился, прижал бокал к губам, как щит, и думал одно: " Это пиздец…»

***

Тишина затянулась. Лишь дым из сигареты медленно извивался в воздухе, словно пытался нарисовать что-то между ними. Сынмин держал бокал, не пил. Просто смотрел перед собой и молился, чтобы его тело перестало играть с ним в измену. Он чувствовал себя заложником: одна ночь, один взгляд, один почти обнаженный мужчина в тесной комнате. — …Извини, — наконец сказал Чонин, выбив тишину. — Обломал тебе вечер с Хираной. Младший удивленно посмотрел на него. — Что? —Ну, come on. Не притворяйся. Ты же хотел ее трахнуть. Это было очевидно. Голос — спокойный, почти безразличный. Но в нем была нотка… ревности. — Я не сплю с незнакомками, — холодно отрезал Сынмин. — Я не такой. Патологоанатом посмотрел на него и улыбнулся. Как будто услышал то, что хотел. Уголки губ медленно потянулись вверх, и сигарета поднялась к губам. — Вот как. Они снова молчали несколько секунд. Сигарета почти догорела. — А вы… — Сынмин решил заговорить. — Что вы здесь делаете? Вы танцуете в клубе, а утром режете трупы. Как это вообще… — Я не только танцую, — хмыкнул Чонин, играя дымом. Сынмин снова бросил на него тот самый свой «ты-серьезно?» взгляд. Старший поморщился. Затянулся. Затушил сигарету. И впервые — заговорил серьезно. — Это хобби. Для себя. Чтобы не сойти с ума. Сынмин не ответил. Только смотрел на него, пытаясь понять. — В морге тихо. Там все застыло. Там только смерть. А здесь — музыка. Свет. Тело. Движение. Здесь я вспоминаю, что еще жив. Это прозвучало слишком искренне. — Ты же знаешь, как оно, — добавил Чонин уже спокойнее. — Мы все видим смерть каждый день. Ты когда кто-то не дотянул. Я когда уже поздно. — Но ведь это работа… — Да. Но она липнет в руки. Тишина. — Иногда хочется смыть ее, понимаешь? Вот поэтому я и танцую. Младший проглотил. Впервые за весь вечер… он понял этого странного человека. Впервые — не как раздражающего, а как выживающего по-своему. — И вас это спасает? — тихо спросил он. Чонин улыбнулся. Но уже по-другому. По-взрослому. По-настоящему. — Иногда нет. Но бывают ночи, когда я забываю о запахе формалина. Сынмин почувствовал, как что-то мягко сжимает внутри. И уж не от желания. А от… сострадания? Понимание? Близости? А потом Чонин добавил еще тише: — Но, знаешь, сегодня… мне не нужно было забывать. Ты был здесь. И я, наконец хотел, чтобы кто-нибудь посмотрел — и увидел. Их глаза снова встретились. И на этот раз не было флирта. Лишь два врача, не знавших, как жить, но вдруг стали друг другу необходимыми. Это произошло… внезапно. Но в то же время, словно вся жизнь шла именно к этому. Разговор затих, взгляды снова сошлись, и на мгновение воздух стал густым, как вино в их бокалах. Никто не сказал ни слова. Просто… смотрели. А потом Сынмин — кардиолог, вежливый, правильный, напряженный Сынмин — наклонился. Его губы встретились с губами Чонина, мягко, неуверенно. Будто боялся, что его оттолкнут. Будто боялся, что совершит ошибку. Но Чонин не оттолкнул. Напротив — тело старшего расслабилось, и губы ответили. Медленно. Легко. Без спешки. Этот поцелуй был не о страсти. Он был — о тишине. О «я тебя вижу». О «пойми меня, пожалуйста». Сынмин содрогнулся, когда почувствовал руку Чонина на своей шее. Но не отступил. Губы сжимались мягко, нежно, как обещание. Не влажные, не голодные, не возбужденные. просто… искренние. Теплые. И в этот момент Сынмин впервые за день выдохнул — как человек, держащий дыхание весь день. Он не размышлял. Он просто позволил себе. Разрешил быть. Разрешил — хотеть. Разрешил жить. Губы еще касались. Но уже не губ. Чонин целовал его лицо — щеку, линию челюсти, мягкий угол у уха. Будто изучал. Словно успокаивал сердце, которое он только что разогнал до тахикардии. Сынмин сидел неподвижно. В голове крутилось одно: «Что я делаю? Что мы делаем? Это… это же… это…» Но все мысли разлетались на куски, как только теплое дыхание Чонина касалось шеи. — Чонин, я… — попробовал он. Но Чонин молчал. Лишь погладил пальцами его затылок и снова поцеловал в губы. Теплее. Дольше. И в ту минуту рубашка с его плеч улетела куда-то в сторону, непослушная, свободная, как и они сейчас. Под пальцами младшего — кожа, горячая, немного влажная, нежная. Он сам не заметил, как наклонился поближе. Как губы его впервые коснулись груди Чонина. Это был не алчный поцелуй. Это был поцелуй… с голодом по правде. Словно Сынмин искал объяснение — в коже, в ребрах, в тепле этого человека. Искал, почему тот его так тянет. Чонин вздохнул. Тихо. Звук, которого нельзя выкинуть из головы. Сынмин двигался медленно — поцелуи спускались все ниже: от ключицы, к сердцу, до живота мягкого, теплого, того самого, что он видел в морге. И теперь ощущал губами. Его руки легли на талию Яна. И впервые за весь вечер тот не был дерзким. Не бросал шуток. Не дразнил. Он просто закрыл глаза и отдал себя ему словно молчаливое согласие: «Бери меня. Я твой. Даже если только на эту ночь» Резко спустились штаны. Кажется, они даже скрипнули. На Чонине черные боксерки, а его грудная клетка поднимается от сбитого дыхания. — Ну-же, — просит он и это так необычно слышать от него. Сынмин снимает боксерки и перед ним уже совершенно обнажённый патологоанатом: Стройный, раскрепощенный, с легким румянцем на щеках и едва заметными следами поцелуев на шее. Он опускает взгляд на стояк, проглатывает слюну и опускает голову, касаясь губами головки. — Сука… — выдыхает Чонин. Неизвестно, от наслаждения или от абсурдности ситуации: «Мне сосет младший кардиолог» Неважно. Сынмин берет член в рот почти полностью, прикасаясь носом к лобку. Рука старшего резко ухватилась за волосы младшего, словно направляя. Конечно, опыта в минете у Сынмина было хоть отбирай (его вообще не было), но он действовал интуитивно. Все-таки, врач. Скоро послышались чуть слышные стоны и хлюпанья. Рука Чонина уже по-хозяйски устроилась на голове Сынмина, пока рот так же по-хозяйски устроился у него на члене. Свободная рука старшего зацепила край Сынминовой футболки и потянула ее верх. Минни закусил губу чувствуя на себе взгляд старшего, но тот лишь молча стал водить пальцами по его шее, ключицам, лопаткам. Младший, тем временем, впитывал в себя плоть, резко отпускал, и снова заглатывал, облизывая основание. — И почему ты стал кардиологом, — слышалось сверху вперемешку со стонами. Еще пара уверенных движений ртом и когда стоны стали громче, Чонин резко прервал младшего. — Теперь моя очередь, — улыбнулся он, вытирая большим пальцем остатки своей смазки с губ Сынмина. Тот безропотно кивнул и лег на диван, даже не анализируя своей податливости. Глаза Чонина заблестели, и он оказался сверху над кардиологом. Сынмин лежал под ним, словно пациент перед наркозом, еще сознательный, но уже полностью во власти чего-то сильнее, чем он сам. Тело Яна — легкое, как марля, но движения уверены, как у хирурга, знающего каждый нерв, каждую чувствительную точку. — У тебя кожа, как у новорожденного, — прошептал он, проведя пальцами вдоль живота Сынмина. — Ни морщины, ни шрама. Такая… нетронутая Минни проглотил. — Разве вы не должны иметь дело с мертвыми? — Но ты… — Чонин наклонился и коснулся языком его ключицы, — такой живой, sweetheart. Его поцелуи шли медленно. Как систолы и диастолы. То резко, то плавно. То с задержкой дыхания, то с ускоренным пульсом. Чонин поцеловал линию грудной клетки, пальцами нежно касаясь ребер, считая будто такт: — Один… два… три… четыре… — Вы что, измеряете мне ЧСС? — Ага, — улыбнулся он, не отрывая губ. — И у тебя стабильная тахикардия. Может быть, стоит поставить диагноз? Его руки искусно освободили Сынмина от серых штанов и тугих боксерок. — Идеально, — шептал старший. Потом, встал, напевая какую-нибудь глупую мелодию, подошел к фиолетовому ящику. Достал оттуда красную бутылочку DUREX с запахом косточек вишни и фиолетовый пакетик презерватива. Сынмин в это время был как в отключке. Он видел только неоновый потолок, слышал мурлыканье Чонина, чувствовал запах вишни и как внизу живота затягивается узел удовольствия. — Готов, кардиолог? — шепот Чонина вывел младшего из мыслей. Тот кивнул, даже не осознавая, что он имел в виду. Мокрые пальцы вошли в анус кардиолога. Минни запрокинул голову. Его ладони сцепились в краю дивана. — Господи… — Болит? Прости… Я, наверное, слишком резко… — Все… Все хорошо, — прошептал Сынмин, переводя дух. — Продолжайте… — Может пора перейти на «ты», sweetheart, — смеется Айэн, снова двигая пальцами. Все, что делал Чонин, было точным. Медицинским. Каждое прикосновение — как нажатие в нужной зоне на ЭКГ Как натренированное знающее тело: здесь — слабое место, а здесь — триггерная точка. На это он и был доктором. Он чувствовал где нужно надавить сильнее, чтобы услышать стон, а где наоборот— нежнее, чтобы не сделать больно. Это было так непривычно со стороны старшего, но чем дольше он проделывал эту манипуляцию, чем быстрее билось сердце младшего. Через несколько минут, Сынмин уже сам начал всхлипывать и просить большего, а патологоанатом не привык мучить своих пациентов. — Я буду осторожно, обещаю, — прошептал старший на ушко, кусая мочку. Член вошел в колечко мышц, от чего Сынмин закусил губу почти до крови. — Не бойся, я не сделаю тебе больно, — шепчет Чонин, целуя Минни в щеку, нос, лоб. — Я же врач все-таки. — Врач, режущий трупы, — шепчет ответ Сынмин. — Аргумент, — смеется Айэн, начиная двигаться. Когда пальцы Чонина обняли его бедра — Сынмин вздрогнул. Но не от страха. От разрешения. Чонин был удивительно нежен. Он говорил шепотом. Едва касался. И лишь иногда позволял себе зажать его тело как пульс под подушечками пальцев. Он изучал его не как жертву, а как чудо. — Ты такой красивый, — прошептал он, касаясь носом шеи. — Как анатомическая модель, только живая. И твоя реакция — идеальная. — Вы говорите, как извращенец в халате… — А ты лежишь как пациент, который сам просится под нож. И что? Хочешь, чтобы я «зашил» тебя после этого? Сынмин засмеялся. Нервно. Горячее. Его глаза сверкали — не от алкоголя. От ощущения, что он больше не принадлежит себе. Толчки стали более резкими. Кожа неприятно ерзала по дивану, но никто не обращал на это внимания. В голове только повторялось: «Еще, еще, еще!» Айэн попадал именно туда, куда надо, сам едва не задыхаясь от ощущений. Стоны переходили на крики удовольствия, поэтому Сынмин пытался закрыть рот рукой, чтобы не перекричать музыку в клубе. Но Чонин ее увел. — Нет. Я хочу услышать. Это, sweetheart, моя любимая часть исследования. Толчок. Толчок. Рука Чонина схватила младшего за талию и одним рывком пересадила себе на колени. Сынмин хотел что-то сказать, пустить какую-то шутку, но не успел. Снова толчок, от которого звездочки в глазах танцуют. Другая рука патологоанатома стимулировала член кардиолога, от чего он захлебывался в сладкой муке. — Я… Я… Я сейчас, — путая слова шептал он. — Давай, sweetheart, давай, — шептал в ответ Чонин, целуя его в губы так сладко и чувственно, что это стало последней каплей. Сынмин с криком излился в руку старшему, пока тот едва не сразу кончил в презерватив. — Вау… — только прошептал Чонин, не отпуская младшего из своих объятий…

***

Салон авто был полутемным. Свет с фонарей мигал через лобовое стекло — то заливало их желтым, то снова прятал в полумраке. Сынмин сидел на пассажирском сиденье, прислонившись к дверям. Его кожа все еще хранила тепло чужих рук. А пальцы дрожали не от холода. Чонин молчал. Руки на руле — уверены. Взгляд сосредоточен на дороге, но губы дергались в уголках. — Это… не обязательно, — нарушил тишину младший, все еще не поворачивая головы. — Вам не нужно было ехать. Вы пили. Чонин вздохнул, не отрывая взгляда от дороги: — Мы договорились на «ты». — Прости… — Не извиняйся, прошу. И вообще, я не пил столько, чтобы потерять координацию. У меня метаболизм, как у лабораторной крысы. Сынмин кивнул. Просто всматривался в фонари, проносившиеся мимо, как мысли в голове. Что только произошло? Черт. Он действительно… сделал это. С коллегой. В клубе. В VIP-комнате. С Чонином. И, что хуже всего, ему было хорошо. Сердце билось медленнее, чем обычно — брадикардия тот истощения или удовольствия? Чонин тоже молчал. Только иногда поглядывал на него — коротко, незаметно. А затем включил радио. Тихая, почти бесплотная инструментальная музыка разлилась по салону. Их тишина перестала быть неудобной. Стала молчанием двоих, кто прикоснулся к чему-то запрещенному — но очень человеческому. Сынмин опустил голову в окно. Там было его отражение. Горячий. Немного влажный. Как и все внутри него сейчас. — Далеко еще? — спросил он тихо, просто чтобы не утонуть в мыслях. — Минут пять. Если сердце не остановится по дороге. — У тебя тоже съехал юмор. — У меня всегда был. Ты просто раньше его не слушал, sweetheart. Сынмин поморщился. Но в тишине после этих слов улыбнулся сам себе… Они остановились у дома Сынмина. Молча. Без слов. Без фраз типа «Это было хорошо» или «Увидимся». Просто короткий кивок. Едва заметная улыбка. И дверь щелкнула. Минни даже не посмотрел назад. Квартира встретила его пустотой и оставшимся с утра запахом кофе. Футболка полетела на пол. Затем штаны. Он даже не умывался. Просто упал на кровать. Лицо в подушку. Сердце билось ровно. Тело чувствовало усталость. Но не боль. Было… опустошено. Как будто его разрезали, посмотрели внутрь — и закрыли назад, ничего не сказав. Это была не любовь. Не было и ненависти. Это был просто момент. Точка в истории. Галочка в жизни. И хуже всего — он смирился с этим. — Просто… случайность, — прошептал сам себе. Его пальцы коснулись подушки. На мгновение представил — а вдруг Чонин был бы рядом? Но подушка оставалась холодной. Сынмин закрыл глаза. И впервые за долгое время спал без снов…

🏥🏥🏥

Следующий день должен быть рутинным. Белый халат. Все как обычно. И действительно, утром Сынмин работал как заведенный. Обзоры, рецепты, обсуждение состояния пациентов, консультирование родственников — он функционировал идеально, как сердце под автоматическим водителем ритма. Только иногда… когда в кабинете наступала тишина, и в мониторе отражалось его собственное лицо. Воспоминание хватало за горло. Рука Чонина на его шее. Губы. Шепот: «Любимая часть обследования». Тепло кожи. — Заткнись, — бормотал о себе и возвращался к протоколам. На обеде Сынмин сидел напротив Минхо. Они ели рис из кимчи, а старший увлеченно рассказывал: — …ну, а потом я уже взял лапароскоп, и тут — бах — матка не влезла из-за растянутой беременности брюшной стенки пришлось… — Ага, — кивнул Сынмин, размешивая соевый соус. — Звучит… серьезно. — Ты вообще слушаешь? — прищурился Минхо. — Я? Да, конечно. — Сынмин, ты сейчас посмотрел на миску, словно в ней голое тело. — Да ничего, просто усталость, — автоматически ответил тот, и снова уставился в еду. В голове вместо матки снова появилась спина Чонина, сгибавшаяся в полутемной комнате клуба. Его волосы. Его язык на шее. Его ладонь на бедре. Минни сжал палочки посильнее. — Кстати, — продолжил Минхо, — а патологоанатом твой, где подевался? Вы ведь как кошка с псом. Ты не видел его с утра? — Нет. И не особо хочу, — бросил Сынмин, глотая кофе, словно антидот. — Что, опять что-нибудь сказал? — Можно сказать, что… что-то сделал. — Что? — поднял бровь Минхо. — Забудьте. Забудьте и вытрите как запись на доске. Но тело помнило. Каждая мышца. Каждый удар сердца. Каждое прикосновение.

После обеда.

Сынмин разлегся в кресле кабинета Минхо, уставившись в потолок. Его голова была пуста, как шприц после укола. — Эй, — заглянул Минхо. — Чонин сказал, чтобы ты спустился. Просил срочно. Сынмин нахмурился: — Я… не передавал ему никаких запросов. — Ну, тогда, должно быть, что-то забыл. Иди, не спорь. Он еще вчера был не при себе. — Еще бы, — пробормотал Минни себе под нос, поднимаясь. Лестница к моргу всегда казалась длиннее, чем была на самом деле. И холоднее. Сынмин шел медленно. В голове уже вертел стандартное «добрый день» и планировал убежать за тридцать секунд. Но когда дверь открылась… не успел ничего сказать. Чонин был возле него, как хищник из тени. Его руки коснулись Сынмина в районе талии. Губы — прямо в щеку. Шепот — у уха, горячий, уверенный: — Sweetheart. — Чонин?! — Ты действительно думал, что я отпущу тебя? Сынмин замер. Его лицо мгновенно наполнилось всей палитрой смущения, ярости и еще… тревожного удовольствия. — Вы что, одурели? — прошипел он, оглядываясь на дверь. — Мы ведь на «ты», помнишь? — прошептал Чонин, нежно нажимая пальцами на спину. — И вообще… я волновался. — За что? Что я убегу от вас в следующую жизнь? — Нет. Что ты притворишься, что ничего не было. А я этого… терпеть не могу. Его губы снова коснулись шеи. Теплые. Без спешки. С умышленным наклоном тела — чтобы напомнить, что произошло в клубе. Чтобы заставить сердце Сынмина сжиматься так же, как накануне. — Я думал… это был просто момент, — пробормотал младший, избегая взгляда. — Тогда зачем ты снова пришел? — Потому что меня прислали! — Разве? Или ты хочешь меня увидеть? Сынмин умолк. Чонин приблизился еще ближе. — Скажи честно. Как пациент. Твои симптомы продолжаются? — Какие, блять, симптомы? — Ну… тремор в пальцах. Затрудненное дыхание при упоминании моего имени. Увлажнение взора. Спазмы в районе паха. Мне кажется, у тебя хроническая болезнь « Влюбленность в патологоанатома» Сынмин разразился: — Ты сраный нарцисс! — Нет, sweetheart. Я сраный патологоанатом. И ты — уже мое любимое сечение…

THE END