Заточенный в воспоминаниях.

Холод каменного пола, словно змея, проникал сквозь истонченную рубаху, сплетаясь с ледяным безмолвием внутри. Влажный воздух, пропитанный запахом гнили и отчаяния, давил на грудь, словно саван. Цзюнь У, изможденный, измученный, закрыл глаза, прижавшись лбом к коленям, и попытался отгородиться от этого кошмара. Здесь, в этом мраке, где время тянулось, как густая смола, прошлое настигало его с неумолимой жестокостью. И сегодня оно принесло с собой солнце – обманчивый, жгучий луч сквозь толщу лет.

Ему пятнадцать. Высоко в горах Уюна, где воздух был кристально чист, а ветер шептал секреты облаков, жизнь казалась бесконечной. Тренировки закончились, и солнце, клонясь к закату, щедро разливало по небу персиковые и лавандовые оттенки. Они сидели на самом краю тренировочной площадки, свесив ноги в пропасть, словно бросая вызов судьбе. Цзюнь У, наследный принц, с лица которого еще не сошла пыль и на котором алели легкие царапины после спарринга, чувствовал себя невероятно живым. Мэй Няньцин, его лучший друг, его… нечто большее, пока не названное, но уже жгуче важное, сидел рядом, чуть ближе, чем обычно, и эта близость обжигала. – Ты сегодня слишком агрессивным был, – пробормотал Мэй Няньцин, не глядя на него, сосредоточенно ковыряя пальцем крошечную трещину в камне. На его щеках играл легкий румянец – от усталости или от невысказанных чувств? – Мог и меня сбить с ног этим последним приемом. Цзюнь У фыркнул, вытирая рукавом пот со лба, и нагло ухмыльнулся: – А ты слишком осторожен! Боишься ударить будущего правителя? – Он легонько толкнул Мэй Няньцина плечом, игриво поддразнивая его. Тот покачнулся, но удержался на краю. Вместо того, чтобы ответить шуткой, он обернулся. И в его обычно спокойных, чуть отстраненных глазах Цзюнь У вдруг увидел искру – озорную, теплую, такую редкую и оттого еще более прекрасную. – Будущего правителя? – Мэй Няньцин усмехнулся, и этот внезапный, почти дерзкий огонек заставил сердце Цзюнь У бешено заколотиться в груди. – Может, я просто боюсь повредить это слишком гордое лицо? Оно же – достояние Уюна. Прежде чем Цзюнь У успел возмутиться этой наглостью или ответить тем же, Мэй Няньцин совершил нечто совершенно немыслимое. Он стремительно наклонился вперед. Быстро. Нежно. Его губы, чуть шершавые от ветра и солнца, коснулись уголка рта Цзюнь У. Легко, как прикосновение падающего лепестка сакуры. Миг. Вечность. Цзюнь У замер. Все его существо сосредоточилось в точке прикосновения, в тепле, исходящем от Мэй Няньцина, в его запахе – пыли, пота и чего-то чистого, горного. Воздух перестал поступать в легкие. Даже шум ветра в ушах стих. Мэй Няньцин отпрянул так же стремительно, как и приблизился. Его уши пылали алым пламенем, взгляд лихорадочно метался в сторону пропасти, потом обратно к Цзюнь У, полный внезапной паники и… ожидания? Он вскочил на ноги, отряхиваясь с преувеличенной неловкостью, словно хотел сбросить с себя бремя невысказанных чувств. – Я… я пойду. Ужин. Наставники ждут. Он убежал, не оглядываясь, оставив Цзюнь У сидеть одного на самом краю света, с пальцами, бессознательно прижатыми к тому месту, где секунду назад горел поцелуй. Солнце окончательно скрылось за горами, но внутри у Цзюнь У вспыхнуло и запылало новое, незнакомое, ослепительное солнце. Он чувствовал, как улыбка, широкая и глупая, расползается по его лицу, и ничего не мог с этим поделать. Он был счастлив.

***

В темнице Цзюнь У невольно вздрогнул. По его щеке скатилась капля. Соленая. Он не сразу понял – пот или слеза? Смех, тот самый, глупый и счастливый, застрял комком в горле, превратившись в хриплый стон. Он прижал ладонь ко рту, туда, где когда-то горело прикосновение Мэй Няньцина. Теперь там была лишь вечная горечь праха и крови. — Помнишь, какими мы были глупыми? – мысль прозвучала в его сознании с такой ясностью, будто он произнес ее вслух в пустоту камеры. А может всё таки и произнёс. Глупыми. Наивными. Чистыми. Когда солнце Уюна светило для них двоих, а пропасть под ногами манила лишь приключениями, а не гибелью. Когда поцелуй в уголок губ был самым смелым, самым сокровенным поступком в их мире. Теперь этот мир лежал в руинах. Солнце Уюна погасло для него навсегда. А Мэй Няньцин… Мэй Няньцин был по ту сторону этих стен. Не тот мальчик с пылающими ушами, а он. Тот, кто познал цену предательству и власти. Тот, чей приговор звучал для Цзюнь У громче всяких раскатов грома и колоколов. Но память, проклятая, милосердная память, не отпускала. Она подсовывала этот миг – солнечный, ветреный, пахнущий пылью и юностью – как последнюю соломинку утопающему. Цзюнь У втянул воздух, пропитанный тюремной сыростью, и попытался уловить в нем слабый, давно исчезнувший отзвук горного ветра. Он сжал кулаки, ощущая под пальцами не гладкий камень площадки, а шершавую поверхность тюремного пола. Воспоминание было теплым одеялом, наброшенным на ледяную душу. И одновременно – ножом, медленно поворачивающимся в ране. Оно не спасало. Оно лишь показывало всю бездну падения. Но в этом мраке, где даже надежда была предательством, оно было его светом. Искаженным, болезненным, обжигающе-сладким. Единственным, что напоминало: когда-то, давным-давно, он знал, что такое счастье. И имя этому счастью было Мэй Няньцин. Цзюнь У снова закрыл глаза, глубже вжимаясь в холод камня. Он позволил солнцу того далекого дня согреть его изнутри, хотя знал – это тепло было призраком. Оно обжигало сильнее пламени. Но другого тепла у него не осталось. Только холод, камень и призрак поцелуя, обернувшийся проклятием.