Навсегда в Грязи

      Мир. Он был одним сплошным пятном. Грязь въелась в трещины асфальта. Грязь стекала ржавыми подтеками по стенам обшарпанных пятиэтажек – памятников советскому унынию. Воздух в этом захолустном городке с населением, которое можно было пересчитать по пальцам нескольких рук, всегда пах пылью, выхлопами древних жигулей и чем-то кислым, подвальным. Деньги здесь текли по темным руслам: краденое, но чаще всего – оплата за белый порошок, за зеленые таблетки, за туман в голове, который хоть на время приглушал вонищу реальности. И за эту грязь платили грязью души. А вершиной всего этого дерьма была их любовь. Ли Минхо и Хан Джисон. Грязный роман в самом грязном углу мира.       Минхо был плотью от плоти этих улиц. Невысокий, но плотно сбитый, как камень. Глаза – узкие, темные щелочки, в которых постоянно бродила тень злобы или холодного расчета. Лицо – карта прошлых боев: шрам над бровью, слегка кривая переносица, сломанная когда-то давно и небрежно зажившая. Руки в вечных царапинах и сбитых костяшках. «Главный» – так его звали не из уважения, а из страха. Он не просто дрался – он калечил. Не просто воровал – он забирал. Закон улицы был его конституцией, кулаки – аргументами. Он носил черную кожаную куртку, потертую до дыр на локтях, и старые рваные джинсы. Движения – резкие, как у хищника, всегда готового к прыжку. Его боялись даже свои, те самые «люди Минхо», беспрекословные исполнители его воли. Он был воплощением грязной силы этого места.       Хан всегда выбивался из общей картины, как белая ворона в нефтяной луже. Стройный, почти хрупкий на вид, с лицом, которое могло бы быть красивым, если бы не вечная бледность и тени под слишком выразительными, чуть навыкате глазами. Глазами, которые смотрели сквозь людей, в какую-то свою внутреннюю пустоту или боль. Он не лез в драки – его тонкие руки не были для этого созданы. Он не воровал – ему за все года омерзела грубая сила. Зато он умел шептать. Шептать нужным людям нужные слова, протягивать в полутьме маленькие пакетики, за которые платили теми самыми грязными деньгами. Джисон ненавидел город. Ненавидел всей гниющей душой. Он чувствовал, как эта грязь, эта безысходность, этот запах тления медленно, но верно превращают его во что-то чужеродное, уродливое, грязное изнутри. Его одежда – всегда темная, просторная, чтобы прятаться, растворяться. Он был тенью, ядовитой и необходимой.       Их любовь – это был секрет, понятный только им двоим и вызывающий недоумение или злобу у всех остальных. Они не держались за руки на улицах. Не целовались при всех. Не защищали друг друга открыто. Иногда Минхо мог грубо толкнуть Джисона в толпе, а Джисон в ответ шипел что-то ядовитое. Со стороны это выглядело как вражда или полное безразличие. Но по ночам, в темноте обшарпанных подъездов с разбитыми лампами, они находили друг друга. Грубо. Больно. Их поцелуи были больше похожи на укусы, оставляя синяки на шеях и ссадины на губах. Их прикосновения – холодные пальцы под одеждой, оставляющие мурашки не от нежности, а от животного напряжения. Их шутки – циничные, черные, понятные только им, как пароль в клуб самоуничтожения. Их любовь была грязным тайным ритуалом, актом взаимного осквернения и единственным островком жуткого, исковерканного тепла в этом ледяном аду.       Воздух в «Подвале» был густым, как кисель. Табачный дым, дешевый одеколон, перегар, запах пота и чего-то еще – сладковатого, химического. Музыка – тяжелый, монотонный бит какого-то электронного трэша – билась о стены, заглушая, но не побеждая гул голосов, смеха, пьяных криков. Стены, когда-то, наверное, бывшие белыми, теперь были покрыты слоем копоти, граффити и непонятных пятен. Пол липкий под ногами.       Минхо сидел в дальнем углу за столиком, окруженный «своими людьми». Парнями с пустыми глазами и накачанными телами. Сам Минхо выглядел особенно зловеще сегодня. Над левым глазом красовался свежий, сочащийся синевой фингал. Разбитая губа запеклась темной корочкой. Он расстегнул кожанку, под ней – темная майка, на груди виднелось еще одно пятно, возможно, кровь. Он медленно, с ненавистью, вращал в руке почти пустой стакан с какой-то мутной жидкостью. Его глаза метались по залу, выискивая кого-то или что-то. Он был напряжен, как пружина. Разборка днем не задалась, пришлось отступать, и это его бесило. Он чувствовал себя уязвленным, и кому-то сейчас могло очень не поздоровиться.       На другом конце зала, почти сливаясь с тенью у стойки бара, стоял Джисон. Он опирался локтем о липкую столешницу, пальцы нервно перебирали пустой пластиковый стаканчик. Его глаза, эти огромные, темные, немного невидящие глаза, были прикованы к Минхо. Не к его лицу, а к тому месту на груди, где виднелось пятно. Выражение его лица было нечитаемым. Ни тревоги, ни сочувствия. Просто… фиксация. Как будто он изучал интересный, но отталкивающий экспонат. Периодически к нему подходили фигуры – подростки с лихорадочным блеском в глазах, взрослые мужики с потухшими лицами. Быстрый, почти незаметный обмен: рукопожатие, передача чего-то маленького, получение купюр. Джисон делал это автоматически, его внимание все равно возвращалось к Минхо. Он ненавидел этот клуб, этот запах, этих людей. Ненавидел, что Минхо здесь, в центре этого дерьма, снова в крови. Ненавидел себя за то, что не может оторвать глаз.       Один из «людей Минхо», здоровый парень с бритым черепом и бычьей шеей – Чанбин, неуклюже встал и направился к бару, пошатываясь. По пути он грубо толкнул Джисона плечом, чуть не сбив с ног.       — Эй, псина, проход не загораживай! – прохрипел Чанбин, брызгая слюной.       Джисон лишь отшатнулся, молча, но его глаза на мгновение сверкнули холодным, ядовитым огнем. Он не проронил ни слова, просто оттер ладонью место, куда попала слюна пьяницы. Этот взгляд поймал Минхо. Их глаза встретились через весь зал, через дым и гул. Никакой теплоты. Взгляд Минхо был жестким, требовательным. Взгляд Джисона – пустым и одновременно выжидающим. Минхо резким движением головы дал едва заметный знак в сторону выхода в подсобку, где хранился хлам и пивные ящики. Это было не приглашение. Это был приказ.       Джисон замер на секунду, потом медленно, как бы нехотя, отпихнул стаканчик и пошел вдоль стены, избегая толпы. Минхо встал, сказав что-то своим людям, и направился к той же двери, его походка была агрессивной, раскачивающейся. Чанбин, уже получивший новую порцию дешевого портвейна, тупо наблюдал, как его босс и этот «странный тип» исчезают в темном проеме.       Подсобка. Тесно. Темно. Только слабый луч света пробивался из-под двери. Запах пыли, плесени и старого пива. Снаружи доносился приглушенный гул музыки.       Джисон прислонился к стене, сложив руки на груди. Минхо вошел, резко захлопнув дверь. Он шагнул к Джисону, вплотную. Его дыхание пахло алкоголем и железом крови.       — Чего уставился, как ублюдок? – прошипел Минхо, его голос был хриплым от выпитого и злости. Он ткнул пальцем в Джисона в грудь. — На фингал любуешься? На кровь?       Джисон не отстранился. Он поднял глаза, встретив взгляд Минхо. В его глазах не было страха.       — Выглядишь как дерьмо, – тихо, но отчетливо произнес Джисон. Его голос был низким, чуть хрипловатым. – Опять влип?       Минхо резко схватил Джисона за подбородок, грубо прижав его голову к стене. Больно.       – Не твое собачье дело, во что я влипаю. Ты свой товар продал? Или опять витаешь в облаках? – Его пальцы впивались в кожу Джисона.       Джисон не пытался вырваться. Он лишь усмехнулся, уголки его губ дрогнули в холодной, безрадостной улыбке.       – Продал. Как всегда. Пока ты тут свою морду бил, я деньги делал. Грязные деньги. – Он нарочно подчеркнул последние слова.       Минхо зарычал что-то нечленораздельное и резко прижался губами к губам Джисона. Это не был поцелуй. Это было нападение. Грубое, требовательное, с привкусом крови и алкоголя. Джисон ответил с такой же яростью. Они кусали друг друга, царапались, как звери в клетке. Руки Минхо полезли под свитер Джисона, его пальцы были холодными, оставляя ледяные следы на горячей коже. Джисон вцепился в волосы Минхо, дергая, вызывая боль. Никаких нежных слов. Только хрипы, прерывистое дыхание, звук ткани о ткань, стук спины Джисона о стену. Это был их язык. Язык грязи, боли и той самой извращенной вечности, которую они себе пообещали.       Потом, так же внезапно, как началось, Минхо оторвался. Он тяжело дышал, его разбитая губа снова сочилась кровью. Джисон стоял, опираясь на стену, его свитер съехал набок, на шее краснел свежий синяк-укус. Он вытер тыльной стороной ладони губу, стирая кровь – свою или Минхо, было не разобрать. В его глазах снова была пустота, но теперь с каким-то странным, мрачным удовлетворением.       – Иди отсюда, – хрипло бросил Минхо, поправляя куртку. – Ты здесь лишний.       Джисон фыркнул, коротко и презрительно. Он поправил свитер, его движения были точными, почти изящными на фоне грязи вокруг. Он молча прошел мимо Минхо к двери. Перед тем как выйти, он на мгновение задержался, его взгляд скользнул по лицу Минхо, по фингалу, по кровоточащей губе. Ничего не сказав, он толкнул дверь и вышел обратно в адский гул «Подвала», растворяясь в толпе и дыму.       Минхо остался один в подсобке. Он прислонился к стене напротив той, где только что был Джисон. Достал смятые сигареты, закурил. В полутьме тлеющий огонек освещал его избитое лицо. Он закрыл глаза. Где-то там, в шуме, был Джисон. Продающий свою отраву. Его грязная любовь. Его вечность. Он плюнул на липкий пол. Кровь смешалась с пылью и грязью.       Джисон, выйдя на улицу, чтобы глотнуть воздуха, которого в «Подвале» не было, машинально свернул в их подъезд. Он поднялся на второй этаж, туда, где под слоем пыли и новых похабных надписей все еще читалось то самое, выцарапанное гвоздем: “Ли Минхо и Хан Джисон – Вечность“ . Он провел холодными пальцами по буквам имени. «Ли Минхо». Шероховатость штукатурки, глубокая царапина. Его губы, искусанные, снова вспомнили вкус крови – вкус поцелуев Минхо. Он резко убрал руку и засунул ее в карман куртки. Навсегда. В этой грязи. Это был их выбор. Их проклятие. Их единственная правда. Он повернулся и пошел обратно в ночь, в гул, в дым. Навстречу Минхо. Навстречу грязи. Навстречу их вечности.