хочу большего..

Дождь стучал по крыше заброшенного ангара, превращая его в гигантский барабан. Внутри царил полумрак, разрываемый лишь тусклым светом настольной лампы, брошенной на стол, заваленный микшерными пультами, проводами и пустыми банками энергетика. Воздух пах пылью, металлом и едва уловимым ароматом старого вина – полбокала стояло рядом с клавиатурой, почти нетронутое. Илюха сидел, откинувшись на спинку старого офисного кресла, скрипящего при малейшем движении. Русые кудри, обычно непослушные, сейчас казались безжизненными, прилипшими ко лбу. Карие глаза, обычно столь живые за монитором, тупо смотрели на мерцающий экран, где застыл кадр незавершенного трека – сложная визуализация, напоминающая разрушенный город. *Exile*. Прозвище висело в воздухе незримой печатью. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть усталость. Мысли путались, возвращаясь к одному и тому же. К *нему*. – Опять застрял? – Голос прозвучал неожиданно, резко, словно ножом разрезая гул дождя и тишину студии. Илья вздрогнул, чуть не опрокинув стакан. На пороге, залитый мокрым сумраком вечера, стоял Сашка. FrameTamer. Черные волосы, темнее ночи за его спиной, были мокрыми и растрепанными, капли стекали по высоким скулам. Голубые глаза, холодные и пронзительные, как лед, смотрели прямо на Илью, оценивающе, без тени прежней теплоты. Он был в черной куртке, насквозь промокшей, руки глубоко в карманах. Казалось, он принес с собой весь холод и сырость улицы. – Сашенька… – имя сорвалось с губ Ильи само собой, тихо, почти шёпотом. Старое, ласковое. Оно повисло в воздухе неуместной нотой. – Как… как ты здесь? Саша шагнул внутрь, не торопясь. Его ботинки гулко отдавались по бетонному полу. Он не ответил на вопрос, его взгляд скользнул по экрану, по пульту, задержался на полупустом бокале. – Работа не идет? – спросил он ровным голосом, лишенным интонаций. Не «Илюшенька, что случилось?», не «Давай помогу». Просто констатация. Он подошел ближе, остановившись у стола, не садясь. Запах дождя, влажной кожи и чего-то острого, мужского, смешался с запахом студии. – Вижу, ищешь вдохновение в старом добром Каберне? Илья машинально отодвинул бокал. – Просто… стояло. – Он почувствовал, как под этим взглядом сжимается внутри. Голубые глаза видели слишком много. Всегда видели. – Не могу собрать этот пазл. Все разваливается. – Разваливается, – повторил Саша, словно пробуя слово на вкус. Его взгляд вернулся к Илье. – Знакомое чувство. Как будто дом рухнул, да? И строить заново уже нет сил. Или желания. Илюша сжал кулаки под столом. Эти слова били точно в цель. В то, что было *их* домом. Их творческим пространством, их миром, построенным на общих идеях, бессонных ночах и смехе, который раньше звучал в этих стенах. Теперь здесь царил холод и эхо разбитого. – Мы… мы могли бы поговорить, Сашунь, – тихо сказал Илья, в голосе пробилась мольба, которую он тут же возненавидел. – Как раньше. Разобрать по косточкам, найти сбой… Саша усмехнулся. Коротко, беззвучно. Звук был суше треска статики. – Поговорим потом, Илюха. – Его голос был гладким, как лезвие. – Когда-нибудь. Может быть. Сейчас не время. Он повернулся, словно собираясь уйти так же внезапно, как и появился. Но остановился, глядя куда-то в темный угол ангара, где когда-то стоял их первый, самодельный диджей-пульт. – Ты помнишь, как мы начинали? – спросил он неожиданно, и в его голосе на миг мелькнуло что-то неуловимое. Не теплота, но… отголосок. – В этом самом углу. Без гроша за душой, но с кучей идей. Казалось, весь мир у ног. – Помню, – выдохнул Илья. Сердце болезненно сжалось от воспоминания. Сашка, полный огня, рисующий в воздухе контуры будущих визуализаций. Илюха, кодирующий эти мечты в реальность. «FrameTamer и Exile – мы взорвем этот мир!» – кричал тогда Саша. – Мы его нашли, свой угол, – продолжил Саша, голос снова стал ровным, отстраненным. – Построили. Но фундамент… фундамент оказался гнилым. Или мы просто не смогли его удержать. – Он повернул голову, его голубые глаза вновь впились в карие. – Ты верил, что мы неразрушимы. Верил в эту… нашу сказку. Мне, знаешь ли, давно плевать, во что ты веришь, Илюша. Илья почувствовал, как по спине пробежал холодок. Эти слова звучали как приговор. Окончательный. Саша стоял прямо, непоколебимо, словно закованный в невидимую броню. Он всегда был таким – целеустремленным, решительным, умеющим идти вперед, отсекая все лишнее. Сейчас он выглядел так, словно нес на себе невидимое оружие – оружие безразличия и решимости двигаться дальше. Один. – Ты… ты говоришь, как будто тебе никто уже не нужен, – прошептал Илья, и в его голосе прозвучала горечь. – Как будто ты пришел сюда… с чем-то. Не для разговора. Саша задержал взгляд на нем. В его глазах не было злобы. Была пустота. Глубокая, бездонная. – Может, и так, – произнес он тихо. – Может, я просто пришел посмотреть на руины. Напоминание о том, чего больше не будет. – Он сделал шаг к выходу. – Не трать время на этот трек, Илюха. И… не трать его на поиски. Меня. Прошлого. Чего бы то ни было. Выпей свое вино. Представляй себе что угодно. Но… не ищи. Он стоял на пороге, силуэт на фоне завесы дождя. – Хотел большего? – спросил Илья, и голос его сорвался. – Мы оба хотели, Сашенька! Мы же мечтали… – Мечты разбиваются, Илюшенька, – перебил его Саша, и в уменьшительном имени прозвучала не ласка, а ледяная ирония. – Как стаканы. Как дома. Как дружба. – Он кивнул в сторону бокала. – Полстакана вина… или больше. Достаточно, чтобы понять, что хотеть большего – глупо. Опасно. Он повернулся, чтобы уйти. – Сашка! – крикнул ему вдогонку Илья, вскакивая. Стол качнулся, бокал зазвенел. – Хотя бы скажи… зачем? Зачем ты пришел? Саша остановился, не оборачиваясь. Дождь шумел за его спиной. – Чтобы поставить точку, Эксайл. – прозвучало сквозь шум воды. – Чтобы увидеть, что ты все еще здесь. В руинах. И чтобы знать, что я – уже нет. Не ищи меня. Больше. Никогда. Он шагнул в дождь и растворился в серой пелене, как призрак. Как последний кадр стертой визуализации. Илья застыл посреди ангара. Гул дождя снова заполнил пространство, но теперь он звучал иначе – как бесконечный плач. Он подошел к столу, взял бокал. Рука дрожала. Он поднес его к губам, глотнул. Вино было кислым, терпким. Оно не принесло забвения, только подчеркнуло горечь на языке, горечь в душе. Он подошел к экрану. Незавершенный трек. Разрушенный город. *Exile*. Изгнанник. Он щелкнул мышью. Удалил проект. Без сожаления. Пустота на экране отразила пустоту внутри. Он подошел к открытому проему, где только что стоял Сашка. Дождь хлестал в лицо, смешиваясь с чем-то соленым на щеках. Он смотрел в мокрую, темнеющую мглу, туда, где исчез черноволосый призрак прошлого. *Хочу большего*. Слова песни, которую они когда-то слушали вместе, эхом отозвались в памяти. Большего света, большего признания, большего… друг от друга. Теперь это желание обожгло его изнутри стыдом и бессилием. Большего не будет. Только это – бетонный пол под ногами, запах пыли и металла, вкус плохого вина на губах и невыносимая тяжесть понимания: он остался один. Среди обломков того, что они когда-то называли домом. Среди обломков того, что он называл дружбой. Илья отшатнулся от проема, от холода и влаги. Он прошел обратно к столу, погасил лампу. Ангар погрузился в почти полную темноту, освещенную лишь тусклым отсветом уличных фонарей сквозь грязные окна под потолком. Он опустился на пол, прислонившись спиной к холодной металлической стойке с оборудованием. Обхватил колени руками. Кудри упали на лоб. Он не будет искать. Саша сказал. И он был прав. Искать было нечего. Только призраки и боль. Он протянул руку, нащупал бокал, поднес его ко рту. Выпил остатки вина до дна. Оно не согрело. Оно обожгло горло и оставило послевкусие пепла. *Представляю тебя…* Мысли упрямо возвращались к Саше. Не к тому, что только что ушел – холодному, чуждому, вооруженному своей правдой. А к тому, каким он был. Сашунь, который смеялся до слез над глупыми шутками Илюхи. Сашенька, который мог часами объяснять какую-то сложную концепцию, глаза горят, руки рисуют в воздухе. Тот, кто подбадривал: «Давай, Эксайл, ты сможешь!», когда код не компилировался. Тот, кто приносил кофе в три часа ночи, когда они оба валились с ног, но не могли оторваться от проекта. Тот, чей смех был лекарством от любой хандры. Илья сжал веки, пытаясь удержать образ. Но наваждение сегодняшней встречи было сильнее. Над теплым воспоминанием нависал холодный, пронзительный взгляд, слова, сказанные ровным, убийственным тоном: *«Мне давно плевать, во что ты веришь, Илюша»*. И еще: *«Чтобы поставить точку»*. Он открыл глаза, уставившись в темноту. Где-то там, в городе, залитом дождем, шел Саша. FrameTamer. Без оглядки. Без сомнений. У него был свой путь, чистый от обломков их общего прошлого. Он умел отрезать. Умел не оглядываться. Умел хотеть большего – и идти за этим, не цепляясь за то, что осталось позади. А Илья… Илья сидел здесь. Exile. В изгнании из их общего мира. С полным стаканом… нет, с пустым бокалом в руке и с головой, полной призраков. Он хотел большего? Да. Отчаянно. Но большего не было. Была только эта ледяная пустота после ухода Саши, эта оглушающая тишина, в которой эхом отдавались его собственные, невысказанные слова. Слова, которые он так и не нашел тогда, когда они еще могли что-то изменить. Слова прощения? Понимания? Или просто… просьбы остаться? Он потянулся к рюкзаку, валявшемуся рядом, нащупал наушники. Включил музыку. Громко. Что-то тяжелое, ритмичное, без слов. Чтобы заглушить тишину. Чтобы заглушить мысли. Чтобы не слышать, как дождь за окном напоминает ему о шагах, уходящих все дальше. *Я не буду искать тебя больше.* Он повторял про себя, подстраиваясь под бешеный бит в наушниках. Это была ложь. Он будет искать Сашу в каждом черноволосом парне на улице, в каждой знакомой мелодии, в каждой строчке кода. Он будет искать его в воспоминаниях, в снах, в пустом пространстве этой студии. Но он не скажет этого вслух. Не признается даже самому себе. Потому что искать было бесполезно. Потому что тот, кого он искал – Сашенька из их общего прошлого – больше не существовал. Остался только FrameTamer, поставивший точку. Музыка билась в висках, пытаясь выжечь боль. Безуспешно. Илья опустил голову на колени. Темнота ангара сомкнулась вокруг него, холодная и безжалостная, как взгляд голубых глаз в дверном проеме. Он был в руинах. Один. И вина в бокале больше не осталось.