that should be me

Библиотека университета погружалась в вечернюю тишину. Сынмин сидел за дальним столом, пытаясь сосредоточиться на конспектах, но взгляд его упорно скользил к окну, за которым на скамейке в последних лучах заката сидели Минхо и Джисон. Минхо что-то оживленно рассказывал, размахивая руками. Джисон смеялся, запрокинув голову, его мягкие щеки окрасились румянцем. И вот оно – Минхо небрежно, будто случайно, положил руку Джисону на плечо, задержавшись на секунду дольше, чем требовал жест. Джисон не отстранился, лишь улыбнулся шире, толкнув Минхо локтем в бок. Тот засмеялся в ответ, и эта улыбка... она была такой открытой, теплой. Совсем не той, что появлялась на его лице в ответ на колкости Сынмина. Сынмин отвел взгляд. В горле встал ком, знакомый и ненавистный. Держит за руку... Веселит... Мысли путались, накатывая волной горького осадка. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Этот жест Минхо – такой естественный, такой легкий с Джисоном. С ним же... Сынмин не мог вспомнить, когда Минхо последний раз касался его просто так, без повода или подколки. Память услужливо подкинула картинки из прошлого. Старшая школа. Минхо, отгораживающий Джисона спиной от чересчур навязчивых фанаток из параллели. Его рука на плече Джисона, защитный, почти собственнический жест. Джисон, игриво кормивший Минхо кусочком своего сэндвича, а тот ловил его пальцы губами, вызывая визг и смех. "Просто прикол", – говорили они. Но для Сынмина этот "прикол" был ежедневным ножом в сердце. Их флирт стал языком, на котором они говорили, и Сынмин этого языка не понимал. Не мог. Его собственные разговоры с Минхо строились на ином фундаменте. На взаимных подкалываниях, сарказме, ворчании Минхо по любому поводу. - Ким Сынмин, опять твои конспекты выглядят, как гнездо взбесившейся птицы! – мог рявкнуть Минхо, заглядывая через плечо. - А тебя, Ли Минхо, никто не просил лезть в мои дела, – огрызался Сынмин, но внутри сладко сжималось от того, что Минхо заметил. - Ни за что не помогу тебе с этим проектом. Сам влип – сам выбирайся. – ворчал Минхо вечером перед дедлайном, но к утру на столе Сынмина уже лежали безупречно оформленные схемы. Он знал, что может положиться на Минхо. Даже сквозь ворчание. Но почему с Джисоном все было иначе? Почему градус язвительности падал до легкого подтрунивания? Почему Минхо искал повод коснуться Джисона – поправить воротник, смахнуть невидимую пылинку, толкнуть плечом? Почему он смотрел на Джисона с такой... мягкостью? Сынмин чувствовал себя айсбергом рядом с этим солнцем. Джисон притягивал людей, как магнит. Его смех был заразителен, его наивная открытость подкупала, его щеки так и просили, чтобы их потрепали. Сынмин был другим. Колючим. Упрямым. Слишком прямым. Его шутки часто задевали, его границы были четко очерчены, его поступки не всегда вписывались в норму. Он не вписывался. Не подходил Минхо так идеально, как Джисон. Сынмин закрыл глаза. Сегодня утром Минхо купил кофе всей группе. Джисону он протянул стакан с карамельным макиато и пончиком в виде смайлика. - Знаю, твой сахар упал, – бросил он небрежно, но в глазах мелькнула искорка. Сынмину достался обычный американо. Без пончика. Без искорки. Просто кофе. Рука сама потянулась к рюкзаку. Там, как всегда по понедельникам и средам, лежал аккуратный ланчбокс. Он знал, что это не мама – она уехала в командировку. Не сестра – та жила в другом городе. Но он предпочитал не думать об этом. Однажды он даже буркнул: - Опять этот ланч... Я же не ребенок, чтобы со мной нянькались! Минхо, проходивший мимо, фыркнул: - Не надо было падать в голодные обмороки посреди коридора. – Но на следующий день ланч появился снова. Забота, замаскированная под ворчание. Невидимая. Неощутимая. В отличие от ярких, заметных жестов в сторону Джисона. Сынмин резко встал. Ему нужно было уйти. Уйти от этого вида – Минхо, склонившегося к Джисону, что-то шепчущего ему на ухо, и Джисона, заливающегося смехом и толкающего его в плечо. Он схватил рюкзак и почти выбежал из библиотеки, не оглядываясь. Это было неправильно. Так жить было нельзя. Но и остановиться он не мог. ... Дистанцироваться оказалось сложнее, чем Сынмин думал. Их компания – Минхо, Джисон, он сам и Чанбин – была сплетена крепко со времен средней школы. Пропустить одну встречу в кафе – легко. Вторую – труднее. Третью – Чанбин уже слал вопросительные стикеры в общий чат. А Джисон писал: "Сынмин-ааа, мы скучаем! Где ты?" Даже Минхо бросал сухое: "Ким Сынмин, вымер?" Он отмалчивался. Отшучивался. Находил дела. Но полностью исчезнуть не получалось. И каждый раз, когда он все же появлялся, его встречали все те же картины. Минхо, наливающий Джисону сок первым. Минхо, чья нога невзначай касалась ноги Джисона под столом. Минхо, чей смех становился тише и теплее, когда смеялся Джисон. Сынмин старался сидеть рядом с Чанбином. Чанбин был безопасен. Веселый, немного беспечный, он не требовал глубины, не вызывал этой едкой ревности. Он легко обнимал его за плечи, шутил, и Сынмин мог позволить себе расслабиться. Это не было тем, но это было... проще. Однажды Чанбин задержался с ним после пары. - Эй, Сынмин, – начал он необычно серьезно. – Ты чего такой отстраненный последнее время? Как будто в воду опущенный. И Минхо ходит, будто проглотил уксус. Вы что, поссорились? Сынмин напрягся. - Нет. Просто занят. Экзамены, проекты... – Он махнул рукой, стараясь сделать вид, что это пустяк. – Не придумывай. - Да ладно тебе, – Чанбин прищурился. – Я же вижу. Вы оба какие-то... не свои. Особенно когда рядом Джисон. – Он сделал паузу, изучая лицо Сынмина. – Может, тебе поговорить с ним? С Минхо? Он может и ворчун, но точно не злой. И ты ему явно не безразличен. Сынмин фыркнул, стараясь звучать презрительно. - Не безразличен? Да он только и умеет, что пилить меня. А с Джисоном он принц на белом коне. Мне с ним не о чем говорить. – Он резко встал. – Пойду, дела. Чанбин смотрел ему вслед, покачивая головой. Разговор не принес облегчения, лишь обострил боль. "Не безразличен". Смешно. Если бы Чанбин знал... Если бы он видел, как Минхо на самом деле смотрит на Джисона. Как он к нему прикасается. Сынмин чувствовал себя дураком. Очередная капля переполнила чашу на вечеринке у кого-то из однокурсников. Джисон, разгорячённый танцами и парой коктейлей, споткнулся. Минхо, будто по сигналу, оказался рядом, обхватив того за талию. Они замерли — один едва переводил дыхание, другой слишком крепко вцепился в Джинсонову рубашку. Шёпот. Смех. Пальцы, слишком долго сжимающие ткань, будто боясь отпустить. Сынмин наблюдал за этим с расстояния в три шага - достаточно близко, чтобы разглядеть каждую деталь, и достаточно далеко, чтобы никто не заметил, как его собственные пальцы сжались в кулаки. Он вышел на балкон. Холодный воздух обжег легкие. Сынмин стоял, опершись на перила, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не мог больше. Просто не мог видеть это. Он не хотел дышать одним воздухом рядом с ними. Сынмин практически перестал появляться в их общей компании. Отключил уведомления в чате. На звонки отвечал коротко: "Занят". "Не могу". "Позже". Его мир сузился до лекций, библиотеки и пустой комнаты в общежитии. Чанбин наблюдал за происходящим с нарастающей тревогой. Сначала было просто ворчание. "Опять Сынмин в своем сонном царстве", - бурчал Минхо за обедом, но глаза его непроизвольно искали в толпе знакомую фигуру. Потом появилось раздражение - резкие замечания, когда Сынмин отказывался от совместных походов в кафе. А теперь... Теперь Минхо просто молчал. Чанбин видел, как его друг замирал у окна, заметив внизу Сынмина. Как пальцы непроизвольно сжимались, когда тот смеялся над чьей-то шуткой. Особенно, когда этот "кто-то" оказывался им самим. - Эй, - однажды не выдержал Чанбин, хватая Минхо за рукав после пар. - Хватит уже пялиться, как голодный кот на чужую рыбу. Если он тебе так нужен - иди и поговори. Минхо резко дернулся, будто его ошпарили. - О чем? — голос звучал неестественно высоко. - Он сам от всех отгородился. - Да? - Чанбин приподнял бровь. - А может, он просто ждет, что кто-то наконец пробьет эту его стену? Молчание повисло между ними, тяжелое и многозначительное. Где-то внизу, во дворе университета, Сынмин что-то объяснял младшекурсникам, жестикулируя. Солнце играло в его волосах, а Минхо смотрел, смотрел, смотрел... Чанбин вздохнул. Все было настолько очевидно, что даже больно. ... Следующие два дня Сынмин не выходил из комнаты, кроме как на самые необходимые лекции. Он чувствовал себя выжатым, опустошенным. Мысль о встрече с Минхо и Джисоном вызывала физическую тошноту. Вечером он сидел на полу, прислонившись к кровати, и тупо смотрел в стену. В голове – тишина. Даже боль притупилась. Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Настойчивый, резкий. Не Чанбин – тот стучал веселее. - Кто там? – Сынмин не стал вставать. - Открой, Сынмин. – Голос за дверью был низким, напряженным. Минхо. Сердце Сынмина упало, а потом забилось с бешеной силой. - Я сплю. Уходи. - Открой. Или я вышибу эту дверь. – В голосе Минхо прозвучала сталь. Командирский тон, который он редко использовал. Сынмин вздохнул, поднялся и щелкнул замком. Минхо стоял на пороге. Он был в тренировочных штанах и толстовке, волосы растрепаны, будто он бежал. Его лицо было бледным, глаза горели темным огнем, но были сухими. Он шагнул внутрь, не спрашивая разрешения, и захлопнул дверь за спиной. - Что случилось? – спросил Сынмин, стараясь звучать равнодушно, отходя к окну. Он не мог смотреть на него. - Что случилось? – Минхо не двигался с места, его взгляд сверлил Сынмина. – Почему ты избегаешь меня? Что я сделал? Сынмин стиснул зубы. Вот оно. Он повернулся. - Сделал? Ничего особенного. Просто жил, как обычно. - Не ври! – Минхо сделал шаг вперед, голос сорвался. – Ты исчез! Чанбин сказал... – Он замолчал, сжав кулаки. - А, Чанбин, – Сынмин усмехнулся, и в голосе его прозвучала горечь, которую он больше не мог сдерживать. – Что он там наплел? Что ты ревнуешь? Смешно. – Он отвернулся к окну, глядя в темноту. – Ты ревнуешь Джисона ко всем подряд. Это твоя норма. А я... я просто твой колючий друг. Которого можно пилить. На которого можно ворчать. Которому можно бросить ланч, как голодной собаке, лишь бы не упал в обморок и не опозорился. – Голос его был ровным, но каждое слово было ледяной иглой. – Ты прав. Ты ничего не сделал. Ты просто... ты. С Джисоном. Всегда с Джисоном. Он замолчал. Тишина в комнате стала гулкой. Минхо не двигался, не дышал, казалось. - С Джисоном? – наконец выдавил Минхо. Его голос был хриплым, обезвоженным. – Ты... ты думаешь, что я... Ты ревнуешь? Сынмин резко обернулся. Вся накопленная годами боль, обида, ревность вырвались наружу не криком, а холодным, сокрушительным потоком правды. - Ревную? Да. Ревную. До безумия. Мне тошно видеть, как ты смотришь на него. Как ты к нему прикасаешься. Как ты смеешься с ним. Как ты заботишься о нем. Тогда как со мной – только ворчание и колкости. Как будто моя просьба – обуза. Как будто мое присутствие тебе неприятно. Почему, Минхо? Чем я хуже его? Чем я заслужил быть только твоим ершистым другом, в то время как он – твоим солнцем? Я должен был быть тем, к кому ты тянешься. Кто видит твою настоящую улыбку. Кто чувствует твое прикосновение. Но я – не Джисон. Я никогда им не буду. И я устал. Устал видеть это. Устал чувствовать себя вторым сортом. Я не могу больше так. Он закончил, переводя дыхание. В комнате повисла тишина, натянутая, как струна. Минхо стоял, словно громом пораженный. Все его представления о их отношениях, о Сынмине, рушились в одно мгновение. Он видел боль. Настоящую, глубокую, годами копившуюся боль. И он видел... любовь. Направленную на него. Джисон... Джисон был другом. Важным, солнечным, но... другом. А это колючее, упрямое, сложное существо перед ним... Оно было его воздухом. Его тихим адом и его неосознанным раем. Все эти ланчи, эта кофта, это ворчание... Это все было для него. Для Ким Сынмина. Минхо медленно, будто сквозь толщу воды, сделал шаг. Потом еще один. Его лицо было бледным, глаза огромными, темными, неотрывно смотрящими на Сынмина. Ни слезинки. Только потрясение и... прозрение. - Сынмин... – его голос был тихим, срывающимся. – Ты думаешь, что я с Джисоном... что-то большее? – Он покачал головой, не в силах найти слова. – Джисон... Он друг. Просто друг. Да, он... светлый. Со всеми. Но это... это не то. – Он подошел вплотную, сократив дистанцию до минимума. Сынмин не отступил, его взгляд был вызовом. – Я... – Минхо сглотнул. – Я люблю твои колкости. Люблю, как ты огрызаешься. Люблю твою упрямую натуру и твои странности. Люблю твою честность, даже когда она режет. Я ношу эту твою кофту... – он указал на старую, выцветшую толстовку, висевшую на стуле, – потому что она пахнет тобой. Я готовлю эти ланчи, потому что знаю, что ты забудешь поесть, и мне... мне не все равно. Совсем не все равно, Сынмин. – Его голос окреп, в нем появилась та самая сталь, но теперь она была направлена не против Сынмина, а на защиту своих чувств. – Я ревновал тебя к Чанбину. Каждый раз, когда он касался тебя, мне хотелось... Я не знаю. Оттащить его. Загородить тебя собой. И это не по-дружески. Это потому что... потому что ты – это ты. И я хотел... я всегда хотел быть тем, кто держит твою руку. Кто заставляет тебя смеяться. Кто чувствует... – он запнулся, его взгляд упал на губы Сынмина, потом снова встретился с его глазами, – ...все. Только я. Я просто... боялся. Боялся, что ты оттолкнешь меня. Что разрушу все. Что я тебе не нужен... такой. Тишина. Густая, но уже не враждебная. Наполненная шоком, недоверием, и... надеждой. Сынмин смотрел в глаза Минхо, ища ложь, насмешку. Но видел только открытую, оголенную правду. Тот же страх. Ту же боль. Только с другой стороны. Минхо медленно, давая время отпрянуть, поднял руку. Его пальцы, чуть дрожа, коснулись щеки Сынмина, смахнув воображаемую соринку, а может, след невидимых слез. Сынмин замер. Прикосновение было неожиданно нежным. Совсем не таким, как с Джисоном. Другим. Он не отстранился. Его рука сама поднялась, схватившись за толстовку Минхо на уровне груди, как якорь. Минхо не отвел взгляда. Его пальцы скользнули в волосы Сынмина у виска. - Ты... Ты всегда был тем, к кому я тянулся. Даже когда делал вид, что это не так. Сынмин не ответил. Он просто потянул Минхо за толстовку на себя. И когда их лбы столкнулись, а дыхание смешалось, все слова стали ненужны. Это было не пламя, а тихий рассвет после долгой, холодной ночи. ... Несколько месяцев спустя кафе университета гудело от голосов. За привычным столиком сидели четверо. Джисон что-то азартно рассказывал Чанбину, размахивая руками. Напротив них сидели Минхо и Сынмин. - ...и тогда профессор Чхве просто покраснел как помидор! – закончил Джисон, заливаясь смехом. Чанбин фыркнул: - Бедняга. Но он сам виноват, зачем было спрашивать Минхо о его мнении на паре по культурологии? Ты же знаешь, он всегда выскажется. Особенно если Сынмин его подначинет. – Он кивнул в сторону пары. Минхо ворчал, разбирая салат в тарелке Сынмина, вылавливая огурцы (которые тот терпеть не мог) и складывая их к себе. - Не лезь, – Сынмин легонько ткнул его вилкой в руку, но беззлобно. – Сам разберусь. - Не разберешься, – буркнул Минхо, продолжая свое дело. – Потом будешь ныть, что огурцы попались. – Он переложил последний кусок, а затем его рука, будто невзначай, опустилась под стол и легла Сынмину на колено, задерживаясь там. Сынмин не стал отодвигать ногу. Уголки его губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. Он видел этот жест. Чувствовал его. И это было его. Джисон наблюдал за ними с теплой, чуть загадочной улыбкой. Он давно все понял. И был рад. По-настоящему рад за друзей. Его нога под столом легко толкнула ногу Минхо. - Эй, ворчун, доволен теперь? – спросил Чанбин, подмигивая Минхо через стол. Минхо бросил в него бумажной салфеткой. - Отстань, болтун. – Но он не смог сдержать улыбку и сжал руку Сынмина на колене чуть сильнее. Сынмин поймал его взгляд. Годы ревности, сомнений, боли казались теперь далеким, туманным кошмаром. На их месте было что-то новое. Твердое. Теплое. Иногда все еще колючее (они оба были такими), но их. Он больше не был в тени. Он был там, где должен был быть. Рядом с Минхо. И это было больше, чем счастливый конец. Это было начало.