Счастливый билет

Единственное, о чем переживает Арсений — лишь бы отлучившийся в ванную Антон не навернулся, поскользнувшись на луже. Его привычка не задергивать при мытье шторку бесит до усрачки, и всякий раз, когда им приходится делить на двоих один номер или квартиру, Арсений старается сбежать мыться первым. Потому что вставший в натекшую на коврик мокрую лужу Арсений не человек. Он раздраженный медведь, обнаруживший разорившего его любимый малинник нахального мужика. И сколь очаровательной ни была бы извиняющаяся улыбка, желание натыкать Антона носом в лужу не исчезает. Такие мысли многое говорят об Арсении как о человеке. Наверное. Особенно если учесть, что сегодня они намереваются впервые переспать. Вообще-то ему и раньше говорили, что он душнила. Арсений не соглашался. Он не душный, он дотошный. Тошный, тошный... Он устало вздыхает в потолок и прислушивается к подозрительной тишине, по опыту зная: она редко предвещает хоть что-то хорошее. Квартира отвечает ему безмолвием, не слышно ожидаемого копошения в ванной, и это странно: Антон из тех людей, что обязательно обдолбают собой все углы, даже если идут по прямой, а на пути нет препятствий. Произведут кучу шума, просто высасывая коктейль через трубочку. Заденут жопой то, что может свалиться на пол, попутно обварив чью-то (ха-ха) коленку. «Особенное обаяние неуклюжести», — обезоруживающе светит в таких случаях улыбкой Антон. «Проблемы с вестибулярным аппаратом, сходи к врачу», — отбивает Арсений, с тоскливым смирением наблюдая, как его латте с соленой карамелью удобряет собой бежевый ковролин. Пизды от бабы Нины, убирающей по вечерам офис, получать не хочется, но что поделать. Словом, Антона нужно было назвать не Антоном, а каким-нибудь Разрушителем, Неуклюжим Дятлом, Раздражающим Жопоруком... Будь они индейцами... Именно поэтому его настораживает эта звонкая подозрительная тишина, длящаяся уже минут пять, хотя Антон пошел всего-то за резинками. Невозможно их не найти за такой срок, учитывая, что Арсений выдал подробный маршрут. Хотя это Антон: он и в офисе может отправиться в соседний кабинет за бумагой для принтера и провалиться в текстуры, и Арсений все полтора часа будет гадать, не унес ли его внезапно спикировавший орел. В итоге окажется, что Антон встретился с Позовым, они решили попиздеть — когда ж еще, как не в рабочее время, — потом покурить, после Антону захотелось кофе из кофейни через дорогу от бизнес-центра, «там была такая очередь, Арс, на вот, тебе взял с соленой карамелью, как ты любишь». А за бумагой Арсений сходит сам, когда поймет, что Антон так и не добрался, заблудившись на дороге жизни. Чем можно заниматься в ванной пять минут в такой стремной тишине? «Он решил сбежать от тебя, просочившись в слив», — подсказывает Арсению его часть, уверенная, что сама идея поебаться с раздражающим коллегой — ну такое себе. «Или слиться в унитаз», — задумчиво отзывается другая, та, которой нравится Антон, но не нравится Арсений. Сам Арсений предпочитает не строить догадок. Сам Арсений предпочитает сойтись с реальностью раз на раз. Даже если Антон действительно умудрился просочиться в слив или всосаться в унитаз, Арсений примет этот факт с достоинством. А в понедельник на работе сделает вид, что ничего не было. И на Антоновы прожигающие взгляды больше не ответит, потому что наступать на одни и те же грабли по двести раз — удел неудачников со слабой аурой. Так сказала Олеся, когда зашла со своими картами в кабинет, ловко заблокировав собой выход. Хотя, возможно, это Антон не ответит на его взгляды. И сканировать для него жопу в подсобке больше не будет, чтобы потом нарисовать на ней сердечко и написать что-нибудь романтичное. «Что-нибудь романтичное» в его понимании — это накорябанное почему-то латиницей «Пошли ебаться на балконе». Вернувшийся от Стаса и увидевший это подоткнутое под клавиатуру великолепие, Арсений минут двадцать изображал из себя подыхающую от астмы собаку. И еще полчаса ржал над пунцовеющими из кудрей Антоновыми ушами. Грустно будет работать в одном кабинете, зная, что Антон может сотворить ради любви (или чего там у него, может, болезнь какая), но что ж. — Шаст! — зовет он негромко, на пробу. — Ау! — немедленно отзываются из ванной. Значит, не слился. — Куда ты съебался? В этот момент слышится подозрительный шорох, приглушенное «бля», а спустя миг Антон выглядывает из-за угла. Кудрявая челка закрывает один широко распахнутый глаз, придавая ему шкодный и одновременно смущенный вид. Ответа не следует: Антон таинственно жует губы, а его брови живут отдельной жизнью, неконтролируемо изображая что-то такое, о чем Арсений и думать не хочет. Арсений хочет, чтобы его уже вдавили в матрас и хорошенько трахнули, хотя, если так подумать, еще минут пять — и его устроит собственная ладонь. Она никогда не подводила. А если хочется разнообразия — ей на помощь всегда готова прийти другая. Хорошо, что их две. Загадочная тишина затягивается, и Арсений начинает напрягаться, причем не там, где нужно. Он сглатывает и осторожно уточняет: — Ну и что за молчание ягнят такое? — собственный голос слегка хрипит, поэтому он прочищает горло. — Да нашел там всякое, — хмыкает Антон, хитро щурясь. — Арс, а почему розовая? — Что розовая? — невозмутимо уточняет он, хотя сразу догадывается, о чем речь. Имей его мысли материальную форму, то хлынули бы с паническими криками в разные стороны, хотя ничего особенного в находке Антона нет. Просто Арсений не планировал знакомить его со своими «друзьями» так скоро. Антон показывается в дверях полностью, и становится видна ярко-розовая пробка с широким стоппером, зажатая в его руке на манер шпаги. Антон делает пару дурашливых выпадов, и ему не хватает разве что шляпы с пером и гнусавого крика: «Каналья!» Арсений не краснеет. Совершенно определенно нет. Ему слишком много лет, чтобы краснеть за свои случайно найденные секс-игрушки. Он, в конце концов, самодостаточный взрослый мужик, и если у него в шкафу и спряталась коробка с секретами, то кто такой Антон со своим сканированием жопы и яиц, чтобы его осуждать. Хотя, конечно, не стоило оставлять пробку в ванной и забывать об этом. Но должен же он был подготовиться? Имеет он право на проблемы с памятью? Запутавшись в собственных мыслях, объятый неясным раздражением, Арсений решает атаковать в ответ. — А что такое? — улыбается он. — Тебя смущает цвет? Недостаточно мужественно? Расползающаяся по чужому лицу ухмылка подсказывает, что Антона все устраивает, особенно цвет. Пробка в его руке выглядит крошечной, хотя Арсений отлично помнит, как сильно она распирает. Ожившее воспоминание толкается жаром в животе, и он облизывает пересохшие губы, ловя на себе потемневший взгляд. Возможно, не стоило пользоваться ей заранее, а позволить поиграться Антону. Судя по реакции, ему понравилось бы. С другой стороны, навыки Антона все еще под сомнением. То, что он языком, целуясь, может достать почти до гланд, ни о чем не говорит. Хотя потенциал определенно имеется. — Или фантазия разыгралась? — уточняет Арсений и по сбившемуся дыханию понимает, что попал в яблочко. Лицо у Антона краснеет не полностью, а пятнами, глаза блестят. Он кусает нижнюю губу, пытаясь сдержать улыбку, но только делает хуже — его рот становится ярче и откровенно напрашивается на поцелуй. Какой ужас. Еще месяц назад Арсений смотрел на его тощую жопу в нелепых брюках, которые он упрямо пытался выдавать за офисные и соответствующие их весьма условному дресс-коду, и хотел только пнуть ее. А сейчас хочет укусить, да так, чтобы след остался. И рот хотелось заткнуть... Хотя здесь-то ничего не изменилось, кроме, разве что, способа: если раньше Арсений желал натолкать в эту бездонную пропасть кучу носков, то теперь не отказался бы от отсоса. — О, — продолжает измываться Арсений. — Может, ты хочешь ее вставить? Дурашливости в Антоне слегка убавляется, пальцы сжимаются на стоппере так крепко, что белеют костяшки. — Арс, — его брови надломленно сходятся у переносицы. Арсений обожает наблюдать, как наносная уверенность стекает с него, обнажая... что бы там ни было. На работе это чувство приправляется ощущением собственного превосходства, но сейчас, пожалуй, остается только нежность. И немного ехидства, куда без него. Стоит он в дверях с розовой пробкой наперевес. А про резинки, наверное, и думать забыл, пока молча гипнотизировал свою находку. Видно, что Антон хочет. Разумеется, хочет. И он неожиданно трогательный в этом обнаженном, откровенном желании, простом и безыскусном. Это означает, что можно дожимать его до победного. — В тебя или в меня? — небрежно вбрасывает Арсений, и... И. Чужие глаза жадно расширяются: в них явно читается, что Антон представляет себе оба варианта. — Да, — хрипит он, и в следующее мгновение мир опрокидывается. Антон давит теплой тяжестью, пригвождая к кровати почти так, как хочется, и Арсений тихонько посмеивается, выгибая шею под влажным поцелуем. Антон не вгрызается, а немного щекотно ласкает, нежно и одновременно непререкаемо, и от этого ведет голову. Арсений подставляется под горячие губы, но Антон начинает стекать ниже, оттягивая ворот футболки до тех пор, пока тот не впивается в кожу. Становится неудобно. — Подожди, — выдыхает Арсений, безуспешно ерзая под ним. — Надо снять. — Надо снять, — подтверждает Антон абсолютно бездумным голосом. Его руки уже лежат на боках, собирая ткань гармошкой. Он оказывается тяжелее, чем Арсений себе представлял, и от этой мысли неожиданно прошибает так сильно, что шумит в ушах. Он поднимает руки, выворачивается из горловины, застревает в рукавах, но Антон, не доведя дело до конца (на работе Арсений уже закатил бы глаза со словами, что ожидал этого), снова примагничивается губами к коже, накрывает сосок и мокро лижет, кусает. Слюны, по мнению Арсения, многовато, но при взгляде на рот, в который за раз помещается половина нажористого бургера, не может не представлять, что еще туда может так же играючи влезть, и решает не привередничать. Почувствовав уверенно лапающую за член ладонь, Арсений замирает, так и не выпутавшись из футболки. Только гнется, подставляясь. Ощущения яркие, острые, как будто его впервые зажал симпатичный парень, и им нельзя палиться. Хочется, чтобы Антон не переставал примерно никогда. Тот тяжело нависает над ним, прекратив нагло хватать, щекочет кудрявой челкой, и Арсений выдыхает: — А где?.. — Что где? — Про... — Арсений охает, когда поверх штанов снова сжимается большая горячая ладонь. — Пробка. — Да вон, рядом, — Антон приподнимается, серьезно уставившись в глаза. — Хочешь? — Нет необходимости, я уже... — только и успевает сказать Арсений, прежде чем Антон гулко сглатывает и сует руку ему в трусы, сразу же нагло подлезая под яйца. — Шаст!.. Пальцы знающе обводят по кругу, собирая остатки смазки, и вдавливаются внутрь. Арсений сжимает бедра, пытаясь его остановить, и Антон замирает, глядя горящими темными глазами — от дурашливой легкости не остается и следа. Как влюбленный волк уже не хищник, так возбужденный Антон уже не насмешник и не хохотун — контраст завораживает и, что уж там, заставляет сердечко екнуть. Если, конечно, это не первый признак инсульта, Арсений сейчас едва ли отличит одно от другого. — Ты чем тут без меня занимался, — низко рокочет он, и Арсений почти кончается как личность, потому что такой интонации от него не слышал ни разу. Куда исчезает оптимистичный дурачок с памятью, как у золотой рыбки? Где человек, который на прошедшем корпорате ловил ртом орешки, поперхнулся и едва не откинулся? Почему любитель вырвиглазных мультяшных толстовок выглядит так, будто Арсения сейчас перевернут и жестко выебут? Вероятно, эти вопросы отражаются в его глазах, потому что Антон растягивает рот в самодовольной ухмылке и, пошевелив внутри пальцами, хрипло шепчет: — Готовился, значит, без меня. Для меня. Арсений сглатывает и ловит завороженный взгляд на своей шее. Ко лбу липнет тонкая кудрявая прядь, суховатые губы приоткрыты, на щеке торчит пропущенный при бритье волосок. Антон выглядит таким нелепо настоящим, откровенным, живым и привлекательно неидеальным... Арсений молча выворачивается из футболки и притягивает его за шею, чтобы поцеловать. Сталкивается с мягкими охотно раскрывающимися губами, лезет внутрь языком — Антон наваливается сильнее, как будто бы у него ослабли колени, и громко сопит, приноравливаясь. Арсению не хочется больше пробку в задницу. Ему нужны Антоновы губы и язык, а еще руки на себе, и член, и что только получится взять от этого раза. Откровенно говоря, планируя все это, Арсений не то чтобы рассчитывал на огненный секс. Скорее на секс средненький или чуть ниже того, потому что Антон вообще не выглядит как человек, у которого есть какие-то навыки. Человек, которого приводит в восторг мем с акулой в кроссовках, едва ли вышел из пубертата, даже если ему тридцать. В планах у Арсения была неловкая дрочка как наиболее вероятный вариант, а пробкой он воспользовался из-за неясной прихоти. И вообще. Арсений привык быть готовым ко всему, распространяя свою дотошность даже на секс. «Духоту», — сказал бы кто-то не очень умный. «Дальновидность», — ответил бы Арсений. Правда, как водится, обнаружилась бы где-то посередине. Возможно, там, где по-прежнему ощущаются неподвижно застывшие длинные Антоновы пальцы. Поцелуй становится жадный и быстрый, Антону явно не терпится, поэтому он волнующе кусает Арсения за нижнюю губу, отстраняется и снова ползет вниз, попутно прихватывая повлажневшую от испарины кожу. — Пиздец, — выдыхает Арсений, не зная, куда ему теперь подаваться в первую очередь — на алчный горячий рот или на гладко ввинчивающиеся глубже пальцы. Которых, признаться, ему маловато. Хочется всего и сразу, желательно одновременно. — Что пиздец? — невнятно интересуется Антон, вытаскивая пальцы и тем самым решая его дилемму. — Рука устала, давай с тебя штаны снимем. Пока он задумчиво пощипывает губами Арсовы соски, безмерно чувствительные от настырной стимуляции, Арсений не может собраться с мыслями и упускает момент, когда с него стягивают оставшуюся одежду, небрежно отбрасывая за спину. Не хватает запала даже возмутиться, и в итоге он, извиваясь, пытается уползти выше по кровати, чтобы хоть на секунду перевести дух. В некоторые моменты из памяти стирается тот факт, что Антон младше на восемь лет, и это чувствуется. Даже если Арсений молодец и занимается спортом, а Антон лох и умеет только в пивную йогу. Оторвавшийся от него Антон смотрит с недоумением. Ткань на его серых спортивках красноречиво топорщится домиком, и Арсению, признаться, нравится. И хочется потрогать. Но сначала успокоиться и выдохнуть, и чтобы перестало стучать в висках. — Что не так? — в голосе Антона появляются взволнованные нотки. — Я что-то не то сделал? Арсений глубоко вздыхает и на миг зажмуривается, успокаивая разогнавшееся сердце. Полностью одетый Антон кажется почти испуганным, застыв над ним сутулой креветкой. — Сердце мое пощади, — решает пощадить его нервы Арсений. — Дай отдышаться. Ты спрут какой-то, везде одни конечности, спасу нет. — Все мои щупальца только для тебя, — пошло дергает бровями успокоившийся Антон. — Так что, «Скорую» вызывать не надо? А то ты красный какой-то. — Мне что, шестьдесят? — ворчливо возмущается Арсений. — Трахаться хочу. — Заметно, — Антон беззастенчиво смотрит вниз, где нет даже трусов, чтобы создать какое-то подобие интриги. Что там? Огурец и пара томатов? Кукла-вуду? Пучок проводов? Приветливая ладошка? Дверь в Нарнию? Нет, мысленно вздыхает Арсений. Там хуй. Простой, понятный и откровенный хуй, слегка косящий влево, но это никак не сказывается на его свойствах. Вообще, если подумать, Антон впервые видит его вот так, прямо перед собой. До этого они только тайком обжимались на работе, хихикая, как малолетки. Уровень их конспирации был настолько убог, что не в курсе был разве что Стас, да и то не факт. Возможно, Стас мудро придерживается пути выборочной слепоты. Не то чтобы Арсений сильно волновался по этому поводу, поскольку в итоге-то они здесь. У него даже уровень ожиданий был предельно низок, чтобы не разочароваться сразу. А Антон мог бы и что-нибудь сказать. Хуй-то симпатичный. — Хочется избито пошутить, — хмыкает Арсений, переведя взгляд в потолок. Там, к сожалению, нет звезд, которые могли бы сложиться в фразу «Антон, ну ты чего». — Пошути, — невнимательно отзывается Антон, начиная наглаживать его бедра. Приятно. — Он не кусается, Шаст, — с намеком дергает бровями Арсений. Теплые большие ладони замирают и сжимаются, вызывая приятное еканье в животе и волну мурашек. Арсений встречается с поплывшим умиленным взглядом. — Так это не шутка, Арс, это факт, — хихикает Антон, проводя вверх и вниз по его ногам, прихватывает коленку. — Если у тебя не альтернативная анатомия, конечно. — А если бы была альтернативная? — заинтересовывается Арсений. — Мы бы что-нибудь придумали. Может, там было бы как в «Гарри Поттере». Надо просто погладить корешок, чтобы книга раскрылась. — Ой, блядь, и представлять не хочу, — сдается Арсений, мучительно закрывая глаза. — Займи уже рот, пожалуйста, а. — Пожалуйста, — умиленно повторяет Антон. — Ну вы посмотрите на него. А на работе где вся твоя вежливость? Почему там я от тебя таких слов никогда не слышал? — Потому что ты... — Арсений сбивается. — Козел, не слушаешь меня никогда... Одна из рук ползет по бедру выше и обхватывает член неплотным кольцом, и мысль умирает, не успев родиться. Без смазки жестковато, и Антон понятливо облизывает ладонь, а потом возвращает ее обратно. Гладит, большим пальцем повторяя рисунок вен, трет уздечку, вдавливается в щелку уретры. Хорошо, но что-то сбивает с настроя, и спустя пару ритмичных движений до Арсения доходит: у Антона делается очень сложное лицо, и он явно пытается это скрыть, но не получается. Временами он действительно как открытая книга. Или даже не книга, а тонкая брошюрка с правилами типа «НЕ ЕШЬ ЖЕЛТЫЙ СНЕГ». — Что такое? — выдыхает он. Ласкающая рука замедляется, а потом и вовсе останавливается, но с члена не убирается. — Да что-то я загнался, — признается Антон, задумчиво теребя его за коленку пальцами второй руки. — Вовремя, конечно, когда мы тут уже голые, а я тебе дрочу и сосать собираюсь, но... А что дальше-то, Арс? — В смысле? — В смысле мы вот поебемся с тобой, и на этом все? Очень сложно соображать, когда лежишь голый с раздвинутыми ногами, а член находится в плену теплой руки, задумчиво обводящей большим пальцем головку, но Арсений многозадачный, он справляется. — Нет, — удивленно приподнимает брови он. — Если ты не знал, Шаст, этим можно заниматься больше одного раза. Ну, чисто для понимания. А то вдруг ты не догадывался. Открою тебе Америку... — Правда, что ли? — Антон комично удивляется и сжимает его крепче, отчего Арсений беззвучно стонет и напрягает живот. — Что, серьезно? Ну ни хуя себе... — А чего ты тогда психуешь посреди ебли? — с придыханием уточняет Арсений. — Или я тебе лимит выдал, типа, на вот счастливый билет на одни потрахушки, распорядись этим подарком судьбы с умом и не потрать просто так? — Не потеряй его и не сломай, — жутко фальшивя, поет Антон. Хихикать, пока тебя держат за член, тоже не то чтобы легко, но и с этим Арсений ловко управляется. — Правда, Шаст, я не понимаю, что тебя смущает. Антон глядит на него очень внимательно и серьезно, что бывает крайне редко. Даже в самый первый раз, когда он его поцеловал, так не пялился. Арсению под этим взглядом становится тесно в собственной коже, и он ерзает, не желая, чтобы этот разговор перешел в драматичное выяснение отношений. В конце концов, почему Антон в самом начале подъебывал его, вел себя подчеркнуто легкомысленно, даже засосал как будто без лишних сомнений, весь такой легкий и игривый. Откуда в нем берется эта тяжеловесная основательность, и почему именно сейчас? Нужно было ловить его раньше и брать тепленьким, пока он был распален, фехтовал анальной пробкой и не думал о глупостях. В том, что надвигается какая-то неловкая сцена, Арсений почему-то не сомневается. Становится стыдно за свой расхристанный вид, за голую искусанную и обслюнявленную грудь, за приунывший член в теплой большой ладони. Очевидно заметив смену настроения, Антон вдруг начинает суетиться: — Да нет, Арс, все путем. Прости. Ну, ты ведь сам понимаешь. От комедии до драмы разгон небольшой... Арсений кривовато улыбается. Неловкость нарастает с каждой секундой, и в следующий момент он просит: — Мне... дай мне футболку, что ли. — Зачем? — упавшим голосом уточняет Антон. По его виду отчетливо заметно, что он уже жалеет, что вообще открыл рот и, возможно, что родился — тоже. Арсений против всякой логики чувствует себя виноватым и смотрит на него беспомощно. Затем, хочет сказать он, что я лежу перед тобой голый и раскрытый, а ты все еще полностью одет. Что ты смотришь, а я весь нараспашку, даже мое желание все как на ладони — и в ладони, ха-ха, — только опусти немного взгляд. — Тихо, Арс, ты чего, — вдруг всерьез пугается Антон. — Ты чего. Я тут слова подбираю. Знаешь, как-то непривычно не понимать, что делать. — В смысле, — бесцветно уточняет Арсений. Член увядает окончательно, и Антон смущенно отпускает его. Арсений садится и сам тянется за футболкой, прикрывает пах. Антон бросает на него сложный взгляд. — Знаешь тот прикол «как тебя ебать»? — он поджимает губы, явно стараясь не скатиться в привычные смехуечки и пиздахаханьки. — Ну. — Ну вот я сейчас дрочу тебе и думаю: а что, если я все проебу, как последний лошара, и ты больше ничего со мной не захочешь. Хотя, кажется, я уже, да? — он тяжело вздыхает и ворошит растрепавшиеся кудри. — Кто меня вообще за язык тянул. — А я предлагал тебе занять рот, — не выдержав, ехидничает Арсений и ловит жалобный взгляд. — Ну что? — Да я сам не знаю, ну накатило, — признается Антон расстроенно. — Лежишь такой передо мной, красивый как пиздец, Арс, а я только и могу думать, что хочу тебя всего себе. И следующая мысль: а если ты меня не хочешь? — Шаст, я в буквальном смысле собираюсь на тебя залезть, что не так, — стонет Арсений и топит лицо в ладонях. — Но есть же просто, ну, секс? А я хочу не просто секс. И лучше я сейчас испорчу нам настрой и скажу это, чем буду потом обтекать, поняв, что тебе это все не сдалось. — Антон... Тот смотрит на него наруганной собакой: печально, виновато и обнадеженно. Даже кудри как будто уныло повисают, хотя еще пять минут назад задорно торчали во все стороны. Арсений садится удобнее и с некоторой долей смущения ощущает, как из него толчком выливается смазка, оставшаяся после манипуляций с подготовкой. — Ладно, — решается Арсений. — Если ты так сильно загоняешься, то слушай. Во-первых, ты меня страшно бесишь. — Хорошее начало, — фыркает Антон, садясь напротив по-турецки. Его дурацкие носки с бананами отвлекают, но Арсений возвращается взглядом к посерьезневшему лицу. — Во-вторых, — прокашливается Арсений. — Ты, блядь, страшно меня бесишь. — Дай угадаю, в-третьих, я страшно бешу тебя? — улыбается мягко Антон. — Как ты понял? — картинно изумляется Арсений. — А серьезно — если бы я ничего не хотел, то не обжимался с тобой целый месяц по всем углам, Шаст. Мне казалось, мы не в том возрасте, когда надо прямо словами говорить, мол, будешь со мной встречаться? Как будто все и так очевидно. — Мне не очевидно, — бурчит Антон, одергивает свой безразмерный чехол, по недоразумению выдаваемый за футболку, и смотрит уже чуть веселее. — А ты будешь? Ну, со мной. Чтобы, не знаю, отвратительно сахарные свидания, там, все дела. — Чтоб аж жопа слиплась? — хмыкает Арсений. — Ну это нам вроде бы не грозит, — осторожно шутит Антон и продолжает смотреть с надеждой. — Детский сад, — вздыхает Арсений. Очень странно сидеть голышом перед полностью одетым человеком, с которым еще несколько минут назад увлеченно вылизывали друг другу гланды, и обсуждать такие вещи. Арсений печально смотрит на прикрытый футболкой пах и фыркает. — Чего, — тепло уточняет Антон. — Да просто. Мне таких вопросов кучу лет не задавали. Как будто снова вернулся в подростковый возраст со всеми этими драматичными влюбленностями и зажиманиями в любую удобную секунду. Адреналин, чтобы не спалили... Да ладно, что ты скис. — Хуй повис, — грустно отбивает Антон. — Фить, ха. Арс, я понимаю, что вообще не вовремя начал этот разговор, но давай уже поскорее к чему-нибудь придем и продолжим ебаться, а? Я так-то еще облизал не все, что хотел. — Где-то надо кровью подписать? — уточняет Арсений. — Шаст, ну ек-макарек. Ты мне нравишься, я тебя хочу, об остальном давай в процессе как-нибудь договоримся? У меня никого нет, кроме тебя, и пока есть ты, не будет. И да, из меня уже вся смазка, кажется, вытекла, под жопой мокро. По загоревшимся глазам он понимает, что последнюю фразу Антон воспринимает как призыв к действию. Футболка с его паха исчезает в одну секунду, а потом к нему присасываются так, что Арсений от неожиданности вскрикивает, а после стонет — рот у Антона оказывается не только бездонным, но и весьма умелым. Он ласкается всем телом, пухлые губы растягиваются вокруг быстро твердеющего ствола, язык давит там, где надо, и очень скоро Арсению становится жарко. А после того, как Антон, нашарив его руку, кладет ее себе на голову, позволяя сжать пушистые кудри, — и вовсе невыносимо. Арсений и не ждал, что будет тихо. Зная Антона, он готовился к присказкам, пошлым прибауткам, отвлеченному пиздежу во время дрочки, кряхтению и щелканью коленных суставов. Однако сейчас, слушая шумное сопение вечно полузаложенного носа, причмокивания и короткие постанывания, когда Арсений сильнее давит на его затылок, понукая заглатывать глубже, не может не признать, что ему это нравится. Откровенный кайф, с которым Антон сосет его член, подкупает и распаляет, и Арсений смотрит на опускающуюся и поднимающуюся растрепанную голову под своей ладонью с чувством, что готов провести так хоть всю жизнь. Антон ластится, трется затылком, и Арсений гладит его, обводит контур горячего оттопыренного уха, а потом кладет руку на щеку, и Антон заводит туда Арсов член, позволяя нащупать его. Позвоночник простреливает удовольствием не от того, что Арсений потрогал себя, а от того, как Антон без единого намека на стыд сделал это. И при этом он все еще полностью одет. — Шаст, — зовет он, продолжая глядеть на распухшие красные губы. — Шаст... иди-ка ко мне. Тот с неохотой отрывается от члена и приподнимается на подрагивающих руках, глядя как сквозь пелену — взгляд темный, зрачки широкие, на щеках румянец, ко лбу прилипли волосы. Он такой красивый, так тяжело дышит, что Арсению хочется с ним сейчас всего и сразу. Не дожидаясь вопросов, Арсений притягивает его и целует, вылизывает рот, скользит вдоль влажного языка, ощущая вкус собственной смазки. Губы у Антона мокрые, гладкие, охотно раскрываются навстречу. Он громко сопит, пока поцелуй не заканчивается, а потом жарко выдыхает: — Вечно бы тебе сосал, Арс. Сердце от этих слов проваливается глубоко в живот. Пушистые смятые кудри под ладонями такие мягкие, и Арсений целует Антона еще — в уголок приоткрытых губ, в пылающую щеку, в закрывшийся от неожиданности глаз с щеточкой ресниц. Бросает короткий взгляд вниз — из-за футболки не видно ничего, что происходит ниже, однако в широкий оттянутый ворот можно рассмотреть розовую от румянца грудь с редкими светлыми волосами и плоскими сосками. — Снимай с себя все, — хрипит Арсений, и они раздевают Антона в четыре руки. Улетает в сторону его футболка, открывая вид на широкие плечи и худые руки, на ребрах обнаруживаются немногочисленные родинки, от пупка за резинку серых штанов уходит густая дорожка темных волос. Арсений вопросительно смотрит на замершего в нерешительности Антона, и тот, качнув головой, стягивает штаны вместе с трусами. Потом неуклюже избавляется от носков и встает на колени, позволяя себя рассмотреть. Член тяжело качается чуть в сторону, длинный и немного тоньше, чем думал Арсений, приятно ровный, с раскрытой нежно-розовой головкой. Бедра Антона оказываются почти безволосыми, худыми, возле колена Арсений замечает шрам. Об операции знает весь офис, только вот история, приведшая к ней, меняется от случая к случаю: то Антон заявляет, что травмировал ногу во время секса, то утверждает, что неудачно сыграл в футбол с пацанами, то на голубом глазу пиздит, что подрался с акулой. Арсений подозревает, что акула была из Икеи, и Антон просто навернулся с кровати. Арсений гладит пошедшую мурашками кожу, трет чуть шершавый шрам, и Антон с улыбкой в голосе уточняет: — Все норм? — Все норм, — зеркалит его Арсений и щурится. — Резинки ты так и не принес. — Ой, — спохватывается Антон и неловко путаясь в ногах сползает на пол. — Ща, ща, погоди. Я как пробку увидел, сразу все забыл. Не дрочи тут без меня, лады? — Ничего не обещаю, — кричит ему в спину Арсений, а сам, закусив губу, падает на подушки. День успевает перевалить на середину — солнце появляется со стороны окон в спальне и ложится желтыми квадратами на стену и потолок, бликуя в зеркале на шкафу. Арсений натыкается рукой на пробку и убирает ее на тумбочку, потом, подумав, открывает ящик и достает новый тюбик со смазкой. Пока Антон шумно копошится в ванной, он успевает снять фольгу, чтобы не пришлось ковыряться потом, и задергивает шторы, погружая спальню в мягкий уютный полумрак. Теперь солнечные квадраты багровеют на плотной ткани и просачиваются в узкую щель. Пока он занимается этим, возвращается Антон. Замирает в дверях с поднятой рукой с лентой презервативов. — Что? — хмурится обернувшийся Арсений. Антон плывет всем лицом, и это заметно. Он качает головой — судя по состоянию кудрей, он успел провести по ним расческой, — и с мягкой улыбкой произносит: — Да просто. Накрыло тем, что ты красивый. Стоишь в этом солнечном луче, весь светишься. Сфоткать хочется. — Ха, — с сомнением отзывается Арсений. Настроение быстро возвращается. Антон не медля наползает на него, попутно целуя куда достанет, и Арсений охотно отвечает. На контрасте с тем, к чему он готовился, Антон кажется непривычным: заросший жесткими волосами пах волнующе трется о выбритую кожу, громкое сопение вплетается в общую какофонию издаваемых ими звуков, а когда Арсений наконец добирается до его члена, ведет по нему скользкой от смазки ладонью и выбивает низкий рокочущий стон — кажется, что ничего подобного в его жизни никогда и не было. Антон качается над ним, уронив голову ему на плечо и дрожа всем телом, и он очень твердый и приятно бархатистый. Арсений гладит его свободной рукой по мокрому от пота боку, кое-как дотягивается, чтобы поцеловать напряженное плечо, вдавливает пальцы в худую ягодицу. Антон от этого сильнее толкается бедрами, жалобно мычит ему в кожу, трется лбом. Когда Арсению кажется, что достаточно, он отпускает его, и Антон разочаровано шипит, отрывая от него голову и требовательно целуя. Арсений тонет в нем, продолжая стискивать его задницу, и ему кажется внезапным то, как Антон отстраняется и садится у него в ногах. Дыхание сбоит, сердце колотится быстро-быстро, и Арсений не сразу замечает, как Антон разрывает фольгу на одном из презервативов и тянется за смазкой. А когда замечает, закусывает губу в предвкушении. — Только я, наверное, кончу через минуту, — заметив его взгляд, хмыкает Антон, раскатывая по члену резинку и выдавливая на пальцы приличную порцию смазки. — Сорян, давно не ебался. Но я, если что, перезаряжаюсь быстро. Арсений не успевает ответить — да и что ему отвечать, не правду же о том, что он не сильно-то и рассчитывал на марафон, даже на полумарафон не рассчитывал, — потому что Антон деловито подтягивает его ближе и суется со смазкой под мошонку, сноровисто вталкивая внутрь скользкие пальцы. Арсения выгибает с беззвучным стоном, и Антон ввинчивается глубже, быстро добавляя еще палец. — Хорошо подготовился, — одобрительно мурчит он, скользя внутрь и наружу с пошлым хлюпаньем. — Но в следующий раз я хочу сделать это сам. Дашь мне? Хочется закричать, что он даст Антону что угодно, лишь бы тот уже наконец трахнул его, но Арсений может только хватать губами воздух от того, как хорошо и правильно эти пальцы ощущаются внутри. Сейчас уже не получается привычно иронизировать над нескладным, длинным Антоном, который может перепутать документы, сроки, жопу с головой. Не выходит снисходительно хмыкать над собственными нежными, как весенние листочки, эмоциями. Не получается воспринимать Антона как безобидного милого песика, который шумно радуется пицце и обязательно уделывает начинкой всю свою дурацкую мультяшную толстовку, а потом искренне расстраивается, что все документы теперь в жирных отпечатках. Антон, который перед ним сейчас — сосредоточенный, непривычно собранный и при этом снисходительно игривый, — это какой-то совсем другой Антон. Затягивая Арсения к себе на бедра и уверенно въезжая внутрь него, он не выглядит как... как... Арсений стонет, не в силах продолжить мысль. Антон заполняет его неотвратимо и бескомпромиссно, одним долгим и непрерывным движением, раздвигая и складывая, как ему удобно, и ему такому хочется поверить и подчиниться, потому что откуда-то изнутри выплывает ощущение, будто он прекрасно знает, что делает. Он замирает, когда касается промежности, нависает над Арсением и сдувает падающие на глаза волосы. Вид у него дикий и дорвавшийся, взгляд плывет, и Арсений мелко дышит, стараясь не двигаться. Антон куда больше розовой пробки, хотя его и нельзя назвать гигантом. — Хорошо? — отрывисто уточняет Антон, напрягая подрагивающие руки. Арсению не то чтобы удобно быть сложенным почти пополам, однако хорошо — не то слово. Член стоит крепко, от головки к животу тянется нить смазки. — План, — не дождавшись ответа, но, видимо, прочитав все по лицу, предлагает Антон. — Сейчас давай по-быстрому, потому что ты сжимаешься пиздец, у тебя там очень горячо и узко, и я буквально сдерживаюсь, чтобы не спустить. Потом поедим и еще один заход. Можем даже поменяться, если есть желание. А можем не меняться, если не хочешь. Но второй раз будет дольше. А, Арс? — Давай, — одними губами отвечает Арсений. Антон улыбается ему ласково и опирается на одну руку, второй обхватывая его член. И толкается внутрь — тяжело, распирающе, так, как надо. Арсений хватается за него, сжимает влажные у корней волосы, мнет шею и старается двигаться, но в этой позе получается только принимать то, что дает Антон. В итоге они сплетаются в тяжело дышащий раскачивающийся комок, и Арсений весь напрягается, когда чувствует подступающий оргазм. Антон, видимо, чувствует тоже, потому что начинает двигаться жестче, глубже, громко шлепая мокрой кожей о кожу. В ушах стоит их сдвоенное шумное дыхание и хриплое Антоново: «Арс, Арс, Арс». Он замедляется и вбивается теперь тяжело, с оттяжкой, дроча в такт со своими толчками — и Арсений трясется всем телом, когда его накрывает, кажется, с головы до ног. Антон на секунду останавливается, внимательно глядя на вздрагивающий красный от прилива крови член, из которого выстреливает сперма, а потом удобно перехватывает Арсения за бедра и в несколько тяжелых толчков доходит сам. Арсений оглушенно глядит в его искаженное лицо — довольно смешное, но милое, — и только кряхтит, когда из него выходит еще твердый член, а сам Антон, не особо думая, падает сверху, придавливая своим телом и размазывая между ними Арсову сперму. В ушах тонко звенит, звуки доходят как сквозь слой ваты, Антон горячий как печка и мокрый, трется о его лицо виском и шумно выдыхает рядом с шеей, вызывая табун мурашек. Возится, придавливая только начавший опадать член, и Арсений шипит от избыточной стимуляции. — Чего ты как зме... а, понял, — бормочет вяло Антон и откатывается, падая рядом. Теперь они лежат перемазанные в Арсовой сперме оба, и Арсению от этой мысли против всякой логики хорошо. Сердце постепенно успокаивается, в голове проясняется тоже. Антон рядом громко бурчит животом, и Арсений в ответ только вяло хихикает, за что тут же получает щипок в бедро. Солнечный квадрат перемещается по шторе, сумрак в спальне становится чуть гуще, сопение рядом выравнивается. Арсений поворачивает голову и натыкается на изучающий взгляд. — Что? — настораживается он. — Ты специально живот бреешь, чтобы потом эту хуйню вместе с волосами не отдирать? — бестактно уточняет Антон, тыча твердым пальцем ему в пупок, а потом принимаясь щекотать. Арсений с негодующим воплем выворачивается из-под его руки и кубарем скатывается с кровати, больно ударившись коленкой об пол. — Козел! — выкрикивает он, поднявшись, и Антон бессовестно ржет до тех пор, пока ему не прилетают в лицо его же трусы. — Да ладно, Арс, чего ты, — лениво хмыкает он, потягиваясь всем телом — и Арсений предсказуемо залипает на это. — Я же из чистого интереса. Мыться-то пойдем? — Я-то пойду, — мстительно отвечает Арсений. — Ну Арс! Вновь возвращается привычный Антон — довольный жизнью, хихикающий над словом «многочлен» как пятиклассник и умудряющийся говорить и жевать одновременно. Арсений смотрит на него после душа — свеженького, румяного, улыбчивого, — и думает, как много о нем еще не знает. И как сильно хочет узнать больше.