Пользовательское руководство доступно в одном экземпляре

       You can find other fish in the sea,

You can pretend it's meant to be,

But you can't stay away from me

      Во время секса Паша обычно за языком совсем не следил, не на службе ведь и не в общественном месте, но сорвавшееся с его губ «блять» было сейчас совсем не связано с заоблачным удовольствием. Всё было не так с самого начала. Андрей честно старался, но исполнение подкачало, Паша сильнее раздражался с каждой минутой, проведенной под ним. Поцелуи были то слишком сухими, то чересчур влажными; у Михайлова пробивалась щетина, для которой Пашина кожа была слишком нежной; Андрей уже третий раз зацепил резцом припухшую Пашину губу и все никак не мог сделать то, ради чего Паша к нему приехал — засунуть в него член и выбить все лишние мысли из головы. Они прочно зависли на этапе, включавшем в себя лубрикант и пальцы Андрея. Вернее, один палец, дальше пока не продвинулись.       — Да ты можешь нормально, — не выдержал Паша. Бессмысленное копошение внутри выводило из себя, про наличие у мужиков простаты и ее местоположение, Андрей как будто вообще не слышал, но, что бесило еще больше, Пашино возбуждение не уменьшилось ни на каплю, трахаться хотелось до звезд перед глазами — полковничих минимум. Он мог, конечно, отобрать у Андрея смазку, вывернуть неудобно запястье и растянуть самого себя, но Паша ненавидел делать всё это вместо партнёра — чтобы тот попыхтел над ним две минуты, кончил и свалил? Не то чтобы Паше было много с кем сравнить: у него был опыт в армии, потом Кира — они перепили, Назаров наутро ничего не вспомнил или сделал вид, — после Киры был Юра Тарасов, жена у которого оказалась чистой формальностью для продвижения по карьерной лестнице. И был Фома, всегда он, оставался первым Пашиным влажным сном; несмелым поцелуем в подъезде в пятнадцать лет; неумелыми, но отчаянными прикосновениями на застиранных простынях в крошечной Лёшиной спаленке; скомканным прощанием на вокзале перед армией; короткими письмами из военчасти и из колонии. Той самой ночью, когда Фома пришел к нему уже не простым бандитом, а смотрящим по их району. Паша гладил его по медленно сходящим, страшным рубцам на лице и теле — почему-то поверив сразу в аварию, за что спустя десять лет корил себя, — и Фома позволял ему прикасаться, пальцы целовал. После этого настолько спокойной ночи у них не было никогда, Пашина служба сначала жестко развела их по разные стороны закона только ради того, чтобы они с Фомой превратились в вынужденных диверсантов, то и дело нарушавших всевозможные правила и негласные установки общества — у каждого своего, — вытаскивая друг друга. Фома в редчайшие моменты близости был нежен с ним — до тошноты: Паша так думал всякий раз, а потом стыдился собственных мыслей. То, что его переклинило, и он перестал нормально воспринимать чужую ласку, вовсе не было Лехиной проблемой. Свою чрезмерную тактильность Фома и так проявлял, когда только мог без чужих глаз, в собственном доме или кабаке, где точно не было места Пашиным выкидонам. Леша всегда оставался жадным до ласки, его потребность в прикосновениях тянулась из далёкого детства. Как он сам говорил: «не долюбили» — и стремился, чтобы Паша никогда не испытывал подобного. Паше всякий раз было хорошо, но иррационально неправильно. Крайне непросто стало объяснить себе, что это не слабость, не унижение его достоинства и чести — надо же, о чем вспомнил. Куда легче было отгородиться, не отвечать на звонки, не пересекаться с Фомой в зале, отстраненно кивать при встрече на улице со словами «извини, тороплюсь», не позволяя себя даже обнять, и старательно не замечать больное непонимание в чужих глазах. Чтобы в один момент соврать Юле про дежурство, сорваться посреди недели к Фоме и дожидаться его у ворот до глубокой ночи. Радостью, вспыхнувшей на усталом Лёшином лице при виде Паши, можно было осветить пару соседних коттеджных посёлков, словно и не было разлуки со вкусом ледяной, уничтожающей зимы. Паша сорвал голос той ночью, сгорая под руками Фомы, собирал влагу с его пушистых, по-девичьи длинных ресниц под аккомпанемент отпечатывающегося на сердце шепота «я очень скучал». Паша так и существовал, разрываясь между ничего не подозревающей женой и всё выше взлетающим Фомой, которому он сколько угодно мог высказывать в духе «Нашего района мало? Приключений захотелось?», но в самом сокровенном уголке души был искренне горд. Фома оставался самым молодым авторитетом из всей братвы — и первым, кто контролировал два сложнейших района, что для Паши стало спасением: когда во время потасовки на заброшенном заводе Сомов отхватил по полной, а Семёнова подняли на ноги, отряхнули от кирпичной пыли и извинились, попутно поделившись информацией о нужном деле с одной только просьбой не говорить Фоме о том, что здесь произошло; а во дворах гопота обходила его по дуге, перешептываясь «это Семёнов, человек Фомы», Паше хотелось только истерически ржать — знали бы они… Те недолгие месяцы, когда он работал на Фому, стали едва ли не счастливейшими в его жизни, Паша сутками находился возле него и дома, и в офисе, и в дороге, и никто и слова не говорил, прикрытие было идеальным — начальник охраны, да еще и близкий друг, единственный допущенный к телу. В холодном доме на Выборгском Пашу вжимали в кровать, затыкая рот поцелуями, пока в соседней комнате спала Юля, чтобы на следующий день Пашина жизнь разделилась на до и после, оставив после себя рваную дыру там, где было сердце, и свежую могилу. У них никогда не было просто, а с воскрешением Фомы и вовсе превратилось в лабиринт, в котором роль Минотавра по очереди играл каждый. Паша мог сколько угодно доказывать себе, что обман длиною в два года он не готов быстро простить, но каждым своим действием и словом опровергал это — и все равно убеждал себя, что не был готов подпустить Фому ближе, словно тот по умолчанию не прописался у него в мыслях и каждой клетке кожи. Арестовать тоже не мог, и горел бы этот торговый центр синим пламенем, зато высадить ледяной январской ночью на трассе со скованными руками, не одетого для пешей прогулки обратно до своей машины — легко. Совести хватило через несколько часов написать «живой?», на что ему поздним утром красноречиво прислали сделанную той же ночью — для врача, вероятно, — фотографию термометра, ртутный столбик которого гордо замер на тридцати девяти и восьми. Пашу кольнуло незабытой виной, Фома так с детства болел: раз в год или два, но с сумасшедшей лихорадкой, иммунитет давал сбой. Времени отлёживаться у него не было, на следующий день буквально Андрей его увидел на ужине с вице-губернатором. Паша огрызнулся в ответ: «мне это зачем знать?», но собрался все-таки к Лёхе — не извиниться, но хоть поговорить нормально, выпить, — с самого его возвращения они либо лаялись, либо обсуждали строго деловые вопросы с попытками Фомы зацепить что-то более личное, либо не разговаривали вовсе, переходя в горизонтальную плоскость. Паша приехал как раз вовремя, чтобы подслушать разговор Фомы, тот по телефону договаривался с кем-то о встрече, и Паша мог бы еще пропустить это мимо ушей, но прозвучало имя Реваза, и дело запахло керосином. Паша с рыком «ты обратно на зону захотел?» вырвал у Фомы несчастный мобильник, шваркнул им об пол и отвесил Лёхе такую оплеуху, что брызги крови долетели до стены. Фома устоял на ногах, жестом остановил прибежавшую охрану, увернулся от следующего удара и прижал дорогого друга к двери, нависая над Пашей и выкручивая ему руки. Странная драка закончилась там же размазанной по лицам кровью, Фома мстительно прокусил Паше губу — чем еще больше завёл, все шло к логическому продолжению на ближайшем столе, до спальни они бы не дошли, — но Пашины принципы взыграли там, где не надо. Он оттолкнул Фому — вернее, тот позволил это сделать, — и ушел, хлопнув дверью. Паша не собирался заканчивать день вот так — и позвонил Андрею, тот был на выходном, который проводил на даче, в доме своих родителей. Официально — отдыхал от города, на самом деле — продолжал переживать тот факт, что чуть не умер, а смерть вышла бы идиотской: пристегнул сам себя наручниками к машине с заложенным взрывным устройством. Мимо премии Дарвина пролетел, конечно, но сам факт. С Михайловым они были близки и раньше: после возвращения Паши на службу, между его тренировками с Семенчуком и почти до самого возвращения Фомы. Нечасто, Андрей ведь пытался строить личную жизнь с женщинами, но время от времени Паша находил себя, обнаженного, вжавшимся в него, с чужим именем на губах. Михайлов никогда его не поправлял и, кажется, не обижался, не лез к Паше первым, любил нижнюю позицию, но чаще сводил все к взаимным ласкам руками или ртом, и ничего не просил в ответ. Их обоих это устраивало. Короче говоря, ехал Паша с большими надеждами скрасить себе и своему непосредственному начальству очередной четверг, но в итоге уже никак не меньше четверти часа елозил спиной по шершавому пледу, которым был накрыт диван, и ни на шаг не приблизился к оргазму.       — А я еще думал, стоит ли мне переживать — чуть комплекс не схлопотал. А тут у вас совсем тоска. От знакомого голоса — обладателя которого здесь ни при каких обстоятельствах не должно было быть, — Пашу словно ледяными когтями полоснули от загривка до задницы, в глазах Андрея он успел увидеть искренний испуг прежде, чем Михайлов скатился с него и уставился на лестницу, ведущую на второй этаж. Сам Паша сел гораздо медленнее — смысл был торопиться, он не сомневался, что Фома простоял там достаточно долго и всё видел, и слышал. Гадать, как он вообще тут оказался, и почему они его не заметили, тоже не хотелось, теперь это не имело значения. Андрей стыдливо прикрыл пах руками, сложив «ракушку», Паша так заморачиваться не стал, хотя на Михайлова Фоме было наплевать, он смотрел только на Пашу. Разглядывал даже, но не как зевака, а величественно, по-царски даже, и было в нем что-то хищническое. Паша себя вдруг почувствовал, как в зоопарке, где он успешно проигнорировал правило не дразнить животных. Не дергать тигра за усы, не пихать к нему руки через ограждение, чтобы потом уйти рассматривать львят. Особенно если тигр вальяжно перемещался и вне своего вольера. Андрей дернулся было к их вещам, разбросанным вокруг дивана и на старом кресле, но замер с поднятыми руками, когда Фома играючи выдернул пистолет из кобуры на поясе и направил ему в лоб.       — Сядь, — вкрадчиво велел он, указав дулом на пустое место возле Паши на диване. Андрей замешкался, Фома сделал шаг на ступеньку ниже, и Михайлов на полусогнутых ногах опустился рядом с Пашей. Фома обошел их и подтащил кресло так, чтобы сидеть ровно напротив. Он был в другом костюме, черном с золотом, и на ком-то другом такое сочетание цветов смотрелось бы комично, но только не на Фоме. Даже жестоко рассеченная Пашиным кулаком бровь, прихваченная парой швов и тонкими полосками повязки-бабочки, его не портила.       — С кем угодно, лишь бы не со мной, я угадал? — Фома разговаривал с Пашей, но ствол был направлен на Михайлова. Врать было бесполезно, Паша молча кивнул. Фома любил такие риторические вопросы задавать — тем, кому жить оставалось всего ничего, сценарий был отработан, Паша столько раз все это проходил, только обычно стоял за плечом Фомы, а не сидел напротив в роли жертвы. Радовало одно: Фома действовал не сгоряча и не был на взводе, внешне монолитно-спокойный, но Паша чувствовал, что тот сейчас ведом своими бесами, теми самыми, просыпающимися для поступков, логику которых нельзя было предсказать.       — Опыта у тебя маловато, да? — он снова обратился к Андрею, который еще сильнее залился краской от торчащих ушей до самой шеи, но Фома всерьез ждал ответ, и Михайлов едва слышно произнес «да».       — С кем ты был кроме Паши? — Фома спрашивал так, словно его это действительно интересовало, как будто он не откровенно издевался, унижая Андрея на глазах у Семёнова. Паша хотел отвернуться, не смотреть, не слышать, но знал, что Фома не позволит.       — С Арсеньевым, — фамилию нынешнего начальника ГЛАВКа Андрей выплюнул сквозь сжатые зубы. — Что, Паш? А ты думал, я должность за красивые глаза получил? Или за отличие на службе? Я в отличие от тебя звезд с неба не хватал. И с бандитами дружбу не водил.       — Да что ты говоришь? — Фома осклабился. — Не водил он. Честный и непорочный подполковник Михайлов, надо же. Ты хоть раз сверху был? — тему он сменил так резко, что Андрей, весь красный, на этот вопрос вскинулся, но тут же осел обратно, когда Фома предупреждающе щелкнул предохранителем, все еще держа Михайлова на прицеле. — Можешь не отвечать, вижу, что не был. Зачем тогда согласился? Андрей пробормотал «Паша хотел» — Паша уже ничего не хотел, он мечтал отмотать время назад и никогда сюда не приезжать. В остальном первая половина дня его устраивала, он с радостью бы еще раз расколотил дорогущий телефон Фомы, разбил ему лицо — и остался бы с ним, чего в общем-то и хотел. Лежал бы сейчас в тепле его тела, придавленный к постели несколькими оргазмами, вынимающими душу; целовал бы, без слов извиняясь за то, что снова ударил, не подумав; получал бы такую нужную ласку в ответ, правильную и долгую; заснул бы с ним в одной кровати и проснулся в чужих объятиях; и поехал бы на службу, пугая всех хорошим настроением. Паша так задумался, что не сразу понял, что Фома все еще разговаривал с Андреем.       — И ты, такой рыцарь в сияющих доспехах, побежал его желание исполнять? Похвально, — в голосе Фомы тонкой ноткой прозвучала некоторая радость от наличия у Андрея мозгов, которых хватило, чтобы соглашаться на Пашины авантюры, не будучи при этом готовым. — Ничего, больше практики — и всему научишься. Или не даётся? — Фома вдруг кивнул в сторону Паши. Андрей смутился еще больше, хотя, казалось — куда бы, отвел глаза, замямлил «да я сам…», но Фома умел читать между строк.       — А вот это уже печально. Твоя недоработка, Паша вообще любитель лежать и получать удовольствие. Сейчас увидишь. Иди сюда, — и он поманил Пашу к себе, приглашающе похлопав по бедру. Паша всю жизнь был атеистом, но сейчас вспомнил единственную молитву, которую знал. И вряд ли она могла спасти и сохранить, если дьявол во плоти сидел напротив и смотрел в глаза. Его пистолет был недвусмысленно направлен на Андрея. Паша был уверен — его самого Фома не тронет, он выйдет отсюда живым, а вот Андрей мог пойти в расход, и Паша не был готов организовывать очередные похороны и нести гроб. Поэтому он медленно встал, занемевший от долгой неподвижности, шаги были неловкими, но Фома терпеливо ждал, пока Паша подойдет к нему, и расставил ноги шире, так, чтобы Паша оказался между его бедер, упираясь в край кресла. Левая рука легла ему на бок, мягко огладила, спустилась ниже на ягодицу, чуть оттянув ее.       — Ты больной?! — не выдержал Паша, наклонившись к самому уху Фомы.       — Я-то? Нет, — насмешливо протянул Фома, сжимая Пашу между ног в горсть. Паша залился краской, осознавая, что член у него не только не упал, но еще и стал крепче в руке Фомы, весьма однозначно реагируя на его прикосновения. Фома собрал большим пальцем смазку с головки и потер под ней, привычно находя чувствительное местечко. Паша схватился за его руку чуть выше локтя, тяжело дыша. Он чувствовал взгляд Андрея, его страх, его стыд — и это только добавляло возбуждения, заставляя кровь кипеть. Фома сидел, но все равно умудрялся смотреть сверху вниз, прижимая взглядом, не позволяя и дернуться. Пашу он ласкал по всей длине, то и дело пробегая кончиками пальцев по тяжелой мошонке, взвешивая ее в ладони, царапал складки между пахом и ногами, надавливал на чувствительное место за яйцами, зажимая простату снаружи. Молчать Паша перестал после первых прикосновений, хриплые грудные стоны лились из его рта, сбивая дыхание. Колени дрожали, он едва стоял и поэтому перекинул через бедра Фомы сначала правую ногу, потом левую и сел, проезжаясь чувствительной кожей по гладкой ткани брюк Фомы, который чуть раздвинул колени так, что Пашина задница теперь оказывалась в воздухе, он был выставлен напоказ для единственного зрителя. Фома только и ждал, когда Паша устанет бороться с самим собой и сдастся, отдаваясь без остатка, и теперь последний бастион пал. Паша услышал, как слабо выдохнул Андрей, когда Фома поставил пистолет на предохранитель, положил его рядом с собой и нашарил в складках пледа смазку — ту, которая была у Андрея, — и скривился.       — Ты бы хоть в интернет заглянул прежде, чем покупать, — прокомментировал он. — Займись на досуге, эта не подходит. Фома дождался жалкого «хорошо» от Андрея и из кармана своих брюк добыл маленький тюбик, нераспечатанный — эту смазку Паша любил за то, что она не только чуть охлаждала, облегчая подготовку, но была еще и съедобной. На щелчок крышки он отреагировал так быстро, что собака Павлова бы позавидовала: Пашин член дернулся в чужих пальцах, выталкивая вязкий предэякулят, низ живота над лобком словно обожгло от предвкушения. Фома в постели придерживался принципа «наши руки не для скуки» и этими самыми руками мог трахать Пашу едва ли не до обморока, чем и собирался заняться. В правой ладони он грел лубрикант — в отличие от Андрея, Фома никогда об этом не забывал, — а двумя пальцами левой легонько водил вверх-вниз по Пашиному стволу, распаляя его и заставляя толкаться навстречу. Паше бы хватило и этого, в постели с Фомой они совсем не каждый раз доходили до проникновения, тот знал едва ли не тысячу способов довести Пашу до экстаза без внутренней стимуляции, а уж с ней мог показать то самое небо в алмазах. Прикосновение второй руки было неожиданным для потерявшегося в предоргазменной неге Паши, но привычным, теплым; тонкий слой смазки лег от копчика до самых подтянувшихся к основанию члена яиц. Фома провел ребром ладони между Пашиных ягодиц, несильно нажимая, скорее обозначая. Где-то за спиной хрипло дышал Андрей, резонируя с грохотом крови у Паши в ушах, когда Фома помассировал одним пальцем вход в его тело и толкнулся внутрь. Теперь это было правильно, зажиматься не хотелось, Паша дернул бедрами, впуская его сразу глубже, млея от своей же расслабленности.       — Андрей, — позвал Фома, вдруг лязгнув металлом в голосе — тот, видимо, отвернуться попытался. — Я бы не отвлекался на твоём месте. Михайлов полузадушено выговорил «извини», Фома удовлетворенно кивнул и вернулся к своему занятию: он целенаправленно гладил маленькую железу, которая у Паши сейчас была вместо мозга, стекшего вниз, стоило ему оказаться на коленях Фомы. И добился того самого, к чему не пришел Андрей: Пашиной дрожи, крупных мурашек, чистого, громкого стона и добавившихся полупрозрачных каплей предсемени, стекающих по члену. Паша упал лбом на плечо Фоме, потираясь лицом о шелковистую, мягчайшую ткань его жилета. Не нужно было стараться догнать ускользающее удовольствие или пытаться подстроиться под чужие движения, Фома знал, как довести его до беспамятства, и вполне успешно претворял это в жизнь. Паша плыл и тёк уже с двумя пальцами внутри, стонал Фоме в шею — и ни капли не был смущен тем, что его видит и третий человек, что Андрей смотрит на то, как грозный майор Семёнов буквально на части разваливается под руками авторитета Алексея Фомина, насаживаясь на его пальцы и дергая бедрами, словно девица из борделя. Пальцев стало три, растянутость была привычной, желанной, Фома умело готовил его под себя. Паше хотелось податься вперед, потереться о него — но это был, мать его, итальянский костюм индивидуального пошива, портной приезжал в Россию раз в полтора года — но Фома к нему специально летал в Милан. Фома позволил бы Паше сжечь этот костюм, если бы он только попросил. Капли вязкой смазки его мало взволновали бы, но для Паши было кощунством портить такую вещь. Поэтому он толкнулся вверх, к шершавым пальцам — Фома понял и сжал их плотным кольцом, разрешая Паше самому задать ритм и скорость, размазывая предэякулят.       — Он же так кончит, — несмело возразил Андрей.       — Ну и что? — Фома даже усмехнулся, и под этот звук мало что соображающий Паша прикусил ткань дорогой рубашки на его плече и в последний раз толкнулся в горячую ладонь, выплескиваясь, пока Фома выдаивал его до последней капли, не переставая массировать внутри. Паша неразборчиво замычал в ответ, гиперстимуляция иногда приятно продлевала оргазм, но сейчас было слишком. Стало недостаточно — и пусто, — когда Фома вытащил пальцы со смущающим чвакающим звуком.       — Ну полежи, полежи пока, отдохни, — разрешил Фома, поглаживая Пашу по голове тыльной стороной ладони, чтобы не пачкать волосы. — Полотенце подай, — это уже Андрею. Андрей, как был, голый, исчез в коридоре и так же быстро вернулся, прикрывая ладонью промежность, протянул Фоме полотенце — тот сказал «спасибо» и жестом вернул Андрея обратно на диван. Уже чистая рука легла Паша на затылок, приятно массируя кожу и расслабляя; полотенце Фома устроил у себя на животе, чтобы Паша мог полностью лечь на него, не опасаясь испортить одежду.       — Паша у нас многозарядный, восстанавливается быстро, — Фома говорил это будничным тоном, словно лекцию читал. — И одного раза ему никогда не хватает, так что если у вас с ним было «в кулачок и на бочок», то дело не в нём. Паша не мог видеть, но Андрей за его спиной выразительно подавился и закашлялся. Фома своими словами попал в десятку, с Пашей он мог часами из постели не вылезать, если обоим удавалось освободить достаточное количество времени, которое они проводили, утонув друг в друге, подолгу ласкаясь, оставляя яркие метки так, чтобы их можно было скрыть одеждой. Андрея же хватало максимум на один-два раза и пол-отсоса, винить его в этом Паша не мог, но его собственное либидо рыдало горькими слезами, когда Михайлов откатывался от него и засыпал, а Пашин живот крутило неудовлетворением. Сейчас все было иначе, еще не схлынула эйфория после первого сокрушительного оргазма, до которого Пашу довели даже без полноценного проникновения — чего, опять же, не бывало с Андреем, — в голове приятно гудело, но он был готов к подвигам и ткнулся носом Фоме под ухо, почувствовав щекой его дрогнувшие от улыбки губы. Пашу плавно потянули за едва отросшие волосы на макушке, заставляя чуть откинуться назад.       — Ещё? — Фома держал его лицо в ладони, коснулся бережно скулы, погладил по виску, провел по брови зеркально своей разбитой, Паша видел чуть выступающие концы кетгутовой нити над отекшей кожей и чувствовал тонкий запах антисептика. Ласковая рука огладила его спину, прошлась между лопаток по позвонкам. — Паш? Паша запоздало кивнул, от близости его уносило; даже будь они на площади, полной народу, он все равно смотрел бы только на Фому, который подхватил его под бедра так, словно Паша ничего не весил, шагнул широко и мягко уложил драгоценную ношу свою на диван. Отстранился, звякнул тяжелым ремнем, зашелестел одеждой. Паша чуть приподнял голову и застонал от такого контраста: он и Андрей, полностью нагие, и одетый Фома, который только снял жилет и галстук — пиджак его висел на лестнице, закатал рукава рубашки чуть выше локтей и приспустил брюки. И теперь изучал брошенные возле подлокотника презервативы.       — Хоть не гусарские, — Фома откровенно язвил. — Ты же к рейдам своим, задержаниям, я не знаю, готовишься? — Андрей закивал. — Домашнюю работу делаешь, изучаешь, что надо, а в постели, думаешь, и так сойдет? Фома мог долго насмехаться над ним, обладая неограниченным запасом колкостей, но Паше, подготовленному и растянутому, со стекающей по бедру смазкой, было невтерпеж, и он сполз чуть ниже, цепляя своей ступней ногу Фомы под коленом.       — Прости, отвлекся, — повинился тот, в руках у него словно из воздуха появился маленький запечатанный пакетик — резинки у этого бренда продавались поштучно, и у Фомы дома они лежали отдельной коробкой, так как закупались оптом. Паша застонал, когда внутри него сначала снова оказались два пальца, добавляя еще немного лубриканта мягким, расслабленным мышцам, а потом Фома потянул его мягко на себя, обняв ладонями тазовые кости и насаживая на член, с первого же толчка вырывая сдавленный полустон-полукрик. Паша, не глядя, нашел одну его руку на собственном теле, чтобы переплести пальцы, и хотел было второй своей ладонью коснуться члена — Фома не позволил, дотронулся сам центром ладони до головки, помассировал вкруговую, но не больше. Да и не нужно было, он двигался, словно под метроном, размеренно и длинно, так славно задевая нужную точку, заставляя Пашу прогибаться в пояснице, толкаясь навстречу. Второй оргазм был близок, его тепло мелкими фейерверками вспыхивало в животе, обещая нечто куда более грандиозное. Паша бездумно гладил Фому по бедрам, докуда доставал, собирая подушечками шрамы, стиснул в ладони свою грудь и полутвердый сосок, мгновенно напрягшийся полностью — Фома щелкнул по нему ногтем, одновременно проехавшись членом по простате, — Паша никогда так не радовался отсутствию соседей, ему срывало резьбу, и свою громкость он никак не контролировал. Фоме это всегда нравилось, ему пришлось только сделать дополнительную звукоизоляцию в спальне и научиться вовремя затыкать Паше рот, если они были вне дома.       — Паш, я вот что подумал, — выдал Фома, даже не запыхавшись. Паша застонал в ответ, вот же любитель потрепаться. — Мы-то с тобой своё получим, а товарищ твой так и уйдет. Нехорошо даже. Как считаешь? Это не было формальным вопросом или издёвкой, Фома замедлился, позволяя Паше чуть собраться и принять решение. Рот у него был свободен, Андрей точно заслуживал хотя бы минимальную компенсацию этого вечера, в конце концов именно Паша втянул его во всё это. Да и с Фомы сталось бы в случае Пашиного отказа придумать для Андрея другое, более увлекательное занятие, а фантазия у него была богатой. Выбор без выбора, и Паша кивнул.       — Подойди, — Фома махнул Андрею рукой, указывая на пол за краем дивана и Пашиной головой. Михайлов реагировал на стресс, как все нормальные люди — в отличие от Паши, у которого вставало от адреналина, — и не был возбужден. Фому это мало волновало, он с легким разочарованием глянул на мягкий член, грустно висящий на полшестого, и покачал головой.       — Нет, так не пойдет, — Фома сам дотянулся, взял Андрея за руку, развернул ее ладонью вверх и щедро выдавил ему смазки из тюбика. — Давай, трудись, — велел он, сам же вернулся к Паше и мыслями и телом, качнул тазом, загоняя до самого основания и почти полностью выходя, чтобы сразу повторить, заставляя Пашу захлебываться и выть на одной ноте — и в глубине души надеяться, что у Андрея банально не встанет, и все закончится раньше. Но трение сделало свое дело, оно — и разнокалиберные Пашины стоны, Андрей всегда на них реагировал. Смотреть на него, однако, оказалось невесело, Михайлов был бледен, но с алыми пятнами на щеках, словно чахоточный больной, он дождался утвердительного кивка Фомы и оперся коленями по обе стороны от Пашиной головы, чуть толкаясь по его языку в рот. Паша одобрительно замычал, сразу обхаживая крупную головку, сладковатую от смазки, скользнул в маленькую щелку и пропустил член чуть глубже. Стало совсем хорошо, Паша одной рукой потянулся назад, провел по ноге Андрея и сжал ягодицу, заставляя его опуститься еще чуть ниже. Фома перешел на менее амплитудные толчки, чтобы Паша ничего не прикусил, забывшись, и ласкал его член, прижимая всей ладонью к животу. Паша чувствовал их обоих, то, как его с обеих сторон заполняли два немаленьких, каменно-твердых члена, Фома с Андреем были в паре шагов от оргазма — и надо же было Андрею, не выдержавшему медленного темпа, качнуть бедрами, вгоняя член сильнее, чем Паша был готов принять — и он подавился, закашлялся, заливаясь слюной, и отдернулся назад, пытаясь продышаться: из глаз текли слезы, горло саднило, он проморгался и вытер рот — и услышал над собой тонкий всхлип. Паша чуть запрокинул голову, чтобы увидеть вжатый в пах Андрея пистолет.       — Еще раз так сделаешь — отстрелю, чтобы неповадно было пихать, когда не просят, — пообещал Фома, второй рукой бережно гладя Пашу по шее.       — Я понял, понял, извини, — Андрей был белее простыни, растерял почти всё возбуждение, но на поднятые брови Фомы тут же среагировал. — Паша, извини. Больше не повторится. Паша хотел было подать голос, сказать, что все в порядке, но ему и рта открыть не дали.       — Конечно, не повторится, — кивнул Фома. — Стул возьми и сядь. Паша вместе с ним проследил, как Андрей, старательно не поворачиваясь спиной, — хотя какая разница, как получить пулю? — отполз к стулу и сел, руки у него тряслись. Фома отвернулся, огладил Пашин живот и толкнулся чуть жестче, доводя Пашу до закатывающихся глаз, коснулся его члена, покружив вокруг головки. И снова щелчок предохранителя. Паша повернул голову так резко, что шея заныла — ствол смотрел ровно Андрею между вытаращенных, как у совёнка, глаз.       — Сам себе поможешь. Начинай, — Фома пистолетом указал ему на полуопавший член. — Успеешь вместе с Пашей — выживешь.       — Фома, ты что?.. — Паша приподнялся на локтях, но на горло ему легла сильная ладонь, прижимая обратно к дивану, а Фома толкнулся в него, оборвав на полуслове. Он не душил, не ограничивал никак доступ кислорода, чуть надавливал выверенно и четко, без слов приказывая «лежать». Паша мог бы попробовать вырваться, но был уверен, что сделает только хуже. В этой игре они с Андреем получили сокрушительное поражение еще до того, как узнали, что участвуют. Паша обмяк под Фомой, всем собой показывая «сдаюсь», но тот не отпустил, пока Андрей не положил руку на член и от рваных прикосновений не перешел к широким движениям от корня до головки, задыхаясь и дрожа. Ладонь с Пашиной шеи исчезла, а он понял, что скучает по ней; давление, даже столь крошечное, стало открытием — Паше понравилось. Чем сложнее и опаснее была ситуация, в которой он оказывался, тем больше была вероятность, что он откроет для себя новый фетиш. Это сейчас не помогало, Паша был убежден, что Андрей не успеет, физически просто не сможет, что уж говорить про моральную готовность. Помочь ему могло только время, и Паша, в попытке оттянуть оргазм, пытался зацепиться в своей голове за какую-то отвратительную мысль — слишком заметно и ожидаемо, Фома не позволил отвлечься: впервые за вечер поцеловал его, размыкая губы, обводя языком нежную изнанку рта; задвигался мельче, медленнее, не до конца, ровно настолько, чтобы головка при каждом его движении проходилась по простате — Паша застонал ему в рот на изменение темпа, он был так близок, и, если и до этого Фома старался, ни одного лишнего действия, он словно зачет сдавал по академической дисциплине «теория и практика секса с Павлом Семёновым», то сейчас стало идеально. Пашу замкнуло, он видел перед собой только Фому, румяного, взмокшего, с выбившимися из укладки прядями; слышал лишь свои стоны и частое дыхание над собой; чувствовал губы Фомы, его руку, свободную от пистолета, и то, как он толкался в него, срывая последние предохранители. Паша забился, захрипел, кончая, пачкая живот и грудь, сорвался на скулеж, когда Фома догнался следом, стиснув Пашино бедро до синяков, хватанул его за губу рядом со свежей ранкой. Паша впился ему в рот, заставляя отвечать, потому что Андрей все еще яростно водил по члену туго сжатым кулаком, зубы у него были стиснуты, на лице и шее проступила каждая жилка. В глазах стояла мольба, к которой Фома был слеп.       — Не успел, — констатировал он, оторвавшись от Паши. — Бывает. Вскинул руку с оружием и нажал на спусковой крючок. Пистолет сухо щелкнул, Андрей хватанул воздух в немом крике, но выстрела не было.       — Что за… — только и смог выдохнуть Паша, наблюдая, как Андрей, весь в слезах, которые он вряд ли осознавал, судорожно, грубо сжимает свой член и кончает, не сдержав громкого, но короткого рыдания. Фома наблюдал за ними обоими с жуткой улыбкой, обнажившей верхние зубы.       — Он разряжен. Неужели ты думал, что я возьму в постель оружие с полной обоймой? Паша предпочел промолчать, зная, что, захоти Фома, они бы трахались вместе с пулеметом Максима. Или с полковником Максимовым, и тот и слова бы против не сказал. Фома умел помещать нужных ему людей в такие обстоятельства, что у них не оставалось вариантов, кроме как согласиться на его условия. Фома продолжал улыбаться, наблюдая за Пашиным лицом, явно уловив его мысли. Он знал, что Паша знал — на этом строились их отношения, которые можно было назвать здоровыми только с натяжкой и закрытыми глазами. Фома вытер Пашин живот тем же полотенцем, убрал всю липкость в паху и между ягодиц, но сам ушел мыть руки под нормальный кран. Его не было чуть больше минуты, которую Паша лежал морской звездой, глядя на старую люстру с хрустальными цветами, пока ее снова не закрыло лицом вернувшегося Фомы.       — Одевайся, я жду в машине, — словно ребенка из детского сада забирал. Хотя сравнение было неуместным: то, чем они здесь занимались, прошло — для Паши — на грани с ночным кошмаром. Он одними губами произнес «хорошо», Фома чуть улыбнулся ему краем рта и ушел, прихватив свои вещи. Входная дверь хлопнула за ним, и Андрей сполз со стула на пол, зажимая ладонью рот, с его лица уходили все краски, оставляя восковую бледность. Паша нашел свои трусы, торопливо влез в них и сел рядом с Андреем, до крови закусившим собственные пальцы.       — Андрей, — Паша коснулся его плеча. Тот не пошевелился. — Прости меня. Паша не мог не уехать с Фомой, тот не позволил бы остаться с Михайловым, которому и так хватило потрясений, но «плохо» могло по мановению руки превратиться в «еще хуже». Поэтому Паша притащил чистое одеяло, укутав трясущегося Андрея, влез в свои джинсы и куртку поверх футболки, и вышел на улицу. От морозного воздуха закружилась голова, Паша замер на крыльце, глубоко дыша и подставляя лицо пронизывающему ветру. Это был очередной день из числа тех, которые хотелось не то никогда не вспоминать, не то отпечатать в памяти и не забывать — чтобы не повторить ту же ошибку. Возле калитки обнаружился Толя, с нечитаемым абсолютно лицом и неживыми глазами, который молча протянул руку за ключами, Паша смиренно их отдал, а сам пошел к массивному черному внедорожнику. Фома перегнулся через пассажирское кресло и сам открыл ему дверь — Паша молча сел, отряхнул налипший на ботинки снег, перенес ноги через порожек и захлопнул дверь с мягким стуком. По этой машине он скучал, не оставляя надежд со временем поменять и свою «бэху» на лендровер. Паша сполз по сиденью чуть ниже, слишком чувствительный после второго крышесносного оргазма, все еще фантомно ощущающий прикосновения внутри и толчки. Фома вспоминал то же самое, судя по тени ласковой улыбки на его лице.       — Пристегнись, — попросил он, Паша хронически игнорировал ремень безопасности, если не сидел за рулём, но сейчас безропотно протянул руку чуть себе за плечо. Фома дождался щелчка и сигнала машины, подтверждающего, что все пристегнуты, и только после этого начал движение, ни слова не проронив до самого Пашиного дома. Было относительно не поздно, большинство машин ехали из города, а не в город, и Паша по пути даже задремать не успел, пусть и вымотался. Хотелось не то утопиться под душем, не то завалиться спать, как есть, одетому, пахнущему старым домом, пóтом, смазкой, немного мускусом — и Фомой, естественно. Они едва успели припарковаться — Толя оставил Пашину машину на обычном месте и теперь ждал на улице, — когда Паша дернул было дверь, но та не поддалась, и он повернулся к Фоме: тот держал руку на кнопке электронного ключа. Паша чуть склонил голову на бок, в ожидании, без слов говоря «что?».       — Ты всё понял? — Фома пытливо посмотрел Паше в глаза, выжигая в нем дыру до затылка. «Понял, что ты с катушек слетел, а я даже не заметил», хотелось ответить Паше, но это было бы откровенным хамством, Фома такого не терпел. И наказал за него Андрея: Паша не сомневался, весь этот цирк с пистолетом был не из-за его нечаянного грубого толчка во время секса, Паша сам к такому очень спокойно относился и иногда специально просил Фому. Андрей получил именно из-за фразы про бандита. Фома им и являлся, конечно, но швыряться подобными словами ему в лицо никому не следовало. Во избежание, так сказать. Поэтому Паша кивнул. И Фома разблокировал двери, позволяя ему уйти. fin.