Один Бог

      От шороха, раздавшегося в тишине бетонной коробки – некогда жилого дома – где-то поблизости, монолитовец подскочил на ноги и направил на дверь ружье. Он специально забрался повыше и подальше, и кроме другого сталкера проникнуть сюда, таким образом, никто не мог. Но, пожалуй, было глупо полагать, что никто не придет на свет в окне. С другой стороны, не помирать же от сырости и холода?       Дверь со скрипом приоткрылась, прыгающие лучи окрасили не только темноту пространства за ней, но и замершего на пороге сталкера. Он, увидев ружье, поднял ладони вверх, а заметив, что держит его монолитовец, – удивился.       Монолитовец в свою очередь удивился, что у сталкера нет оружия.       – Я с миром, не стреляй, – в ясных глазах как-то не видно было страха перед неминуемой смертью, но и монолитовец не выстрелил, сам не зная, почему.       Он смутно помнил последние события, произошедшие с ним. Знал, что Монолит оставил их и больше не отзывается даже на самый пламенный зов, осознавал, что отчего-то откололся от своих. Их тел он поблизости не нашел, зато уже было достаточно поздно, чтобы забиться в самый угол. Без покровительства Монолита и без братьев рядом на сердце скреблись кошки и было удушающе больно.       Вообще казалось, что он в этом большом и неожиданно страшном мире один. А теперь вот пришел странный сталкер и тихонько сел по другую сторону костра. Померещилось сквозь языки пламени, что этому сталкеру тоже одиноко и почему-то больно, и это ощущение вкупе с тем, что его монолитовец первым встретил после «пробуждения», отчего-то роднило.       – Ты без оружия, – то ли вопрос, то ли утверждение.       – Отчего же? С оружием, – тихо отозвался почти ласковый голос.       Монолитовец замолчал, погруженный теперь в размышления о чуднóм человеке. Если с оружием – почему не достал? Раз так далеко в Зону забрался, должен знать, что с неверными делают... И сдался сразу, не пытаясь защититься. А отчего рука дрогнула и на спусковой крючок не надавила? Не от просьбы же не стрелять?       Во второй раз заговорил сталкер.       – А ты чего здесь, один?       – Один.       – Почему?       – Не помню...       – Стало быть, откололся? Как звать тебя? Я – Тангенс.       Монолитовец задумчиво замолчал. Он бы сказал Тангенсу, как его звали, если бы и это не позабыл.       Тангенс сперва терпеливо ждал, рассматривая собеседника. Измученный, худощавый (форма болталась на нем), да вдобавок лет на десять его помладше – почти мальчишка. И взгляд грустный. И монолитовец тоже смотрел на Тангенса: на темный с проседью висок, благородную щетину и умные, подернутые печалью глаза.       – Я не знаю, Тангенс, – сознался он наконец.       – Осколок?       – Сойдет.       – Очень приятно.       Осколку тоже было приятно. И он, еще больше подверженный теперь – не отпечаток ли братства Монолита? – родственному чувству, подвинулся ближе. Тангенс, с любопытством посматривая на него, подвинулся тоже.       Спокойное, вовсе не неловкое молчание загустело в воздухе минут на сорок. Тангенс, кажется, начал дремать, а Осколок ощутил острое желание поговорить с ним, рассказать все, что он помнил. И он рассказал – Тангенс выпрямился, протер глаза и внимательно слушал, порой покачивая головой.       – Монолит еще тогда нас оставил, а теперь, кажется, и вовсе покинул... – от душевного смятения не зная, как расположиться в пространстве, Осколок, сам того не заметив, принял молитвенную позу.       Тангенс вздохнул и тихо сказал, что и про них – не уточнив, кто это «они» – Бог позабыл. Затем перекрестился и вслух попросил у Господа прощения.       – Грехи на нас на всех тяжкие, понимаешь?       Осколок сперва не понял, причем здесь он, если грехи на последователях какого-то другого бога, но Тангенс объяснил:       – Я вот думаю, что ваш Монолит – это все тот же наш Бог. Иная форма, но Бог во всем мире, должно быть, один. – Почему? – А как же иначе? На каждой земле – свой Бог, а иные земли он стороной обходит? Глупости. Бог вели́к и всесилен. Бог везде. Вот и выходит, что мой Бог – это Монолит. Или ваш Монолит – мой бог.       Сперва такие рассуждения пробудили у Осколка внутри что-то вроде отторжения, расцвело оскорбленное чувство желанием пристрелить богохульца, но снова что-то остановило. То ли чарующий взгляд, то ли голос...       Чуть позже Осколок, жадно вглядываясь в лицо спящего знакомого, решит, что именно голос.       «О чем же он плачет, Монолит? – жадно взывал в мыслях Осколок, рассматривая слезы, катившиеся по щекам Тангенса, – что ему снится?»       Утром Тангенс вдруг предложил разделить утреннюю молитву, а позднее – продолжить путь вдвоем.       – Ты будешь искать братьев? – Да, так что тебе, наверное... – Могу я пойти с тобой? Мне больше некуда.       Осколок, вспомнив ночные слезы, отказать не смог.       

* * *

      – Слава Отцу, и Сыну, и... – тихий шепот стих. Осколок стыдливо обернулся на Тангенса, читающего молитву вместе с ним.       – И Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь, – Тангенс мягко улыбнулся, встречая неловкий взгляд.       – И Монолиту, – коротко добавил Осколок.       – И Монолиту.