Гена.

      Ген, ты мерзкий и на голову ёбнутый тип.       И без меня, наверное, в курсе. Слышишь об одном и том же с самого детства от мразот вокруг, которые считают, что непременно должны указать на это при встрече, и которые ещё не знают, что ты терпеть не можешь, когда исправляют.       Такие бестолочи, да? Лезут куда не надо — а зачем? Наверное, они в глубине своих низменных душонок грезят быть тобою избитыми до смерти, если так отчаянно пытаются привлечь к себе внимание.       Я тоже не понимаю, почему вокруг столько идиотов. Люди не меняются, даже если этого хотят.       Я верю только твоим словам: ты знаешь куда лучше меня и лучше всех их на этой грёбаной обречённой планете. Потому что только ты — из миллиардов людей! — смог кое-что показать на хорошем примере: как саморезам больно, когда их закручивают шуруповёртом.       Шрам, который ты мне оставил на тыльной стороне ладони, едва не просверлив её насквозь, берегу; и буду беречь до конца своих дней. Клянусь, Ген.       Не боюсь ни шершавости, ни вида плохо затянувшегося кровавого мяса, ни той боли, которая давно, честно-честно, прошла.       Я благодарен.       Чужое мнение тебя никогда не волнует, и я завидую тебе — лишь в этом, — потому что не могу так, как можешь ты.       А не могу — многое.       Ты можешь не бояться раздеться, снять одежду или содрать с себя кожу руками, не побоявшись боли, потому что никто ничего не увидит;       Ты можешь не бояться говорить пожелания счастливого дня смерти или нецензурные оскорбления, потому что никто ничего не услышит;             Ты можешь не бояться за свои секреты, потому что никто ничего не скажет.       А я всего боюсь.

      Сикало.

      Ты бесконечно прав, Ген, если называешь меня трусом, с блаженным удовольствием прикладывая к моей пульсирующей жилке на шее холодное лезвие выкидного ножа, который тебе подарил мой отец, когда вышел из тюрьмы через УДО после срока по 105-й статье, за убийство, со словами о том, что ты больше меня похож на его родного, настоящего сына.       Ты бесконечно прав, Ген, — во всём и всегда.       И особенно тогда, когда пускаешь в ход нож, когда хочется крови. Твоей следующей жертвой может оказаться кто угодно — тот, кто первый попадётся на глаза.       Я боюсь, что однажды ты убьёшь человека, потому что ты один раз сказал, что смерть для всех одинакова.       Что насекомые, что люди — какая нахуй разница?       Лично для тебя разницы никакой — значит, и для меня тоже.       Я просто помню, как ты отрывал лапки жукам и как они пытались выбраться;       Я просто помню, как ты задушил крысу и как она быстро затихла;       Я просто помню, как ты кидался камнями в больного котёнка-сироту, которого мне нравилось гладить за покусанным сукой ухом, и как он плакал;       Я просто помню, как ты выдавил мне левый глаз, как доверчивой дворняге.       Таких, как ты, сначала обходят стороной, а затем боязливо оглядываются в надежде увидеть спину, а не глаза-лазеры, способные испепелить в асфальтовую крошку существо.

Стану ли я хорошей пылью?

      От таких, как ты, все оставшиеся бабушки в нашем провинциальном городке в три утра медленно стекаются у полуразрушенной чёрной церкви, которую мы с тобой сожгли ещё в прошлом июле, и молятся за себя, за детей, за внучат, за благополучие, за то, чтобы я поскорее умер.

      Я никто, чтобы их судить, верно?

             Я знаю тебя больше всех, кого ты знаешь и кто знает тебя;       Я знаю тебя больше, чем твои родные на небесах или в другом городе, совершенно далекого от нашего;       Я знаю тебя больше, чем твои матери (биологическая и приёмная), к которым ты питаешь равномерную, ядовитую ненависть, проклинаешь и когда трезв, и когда пьян;       Я знаю тебя лучше, чем та, которая показалась тебе привлекательной.       По-блядски сексуальной, потому что её по умолчанию можно ебать. Ты людей по-другому и не видишь. Люди не являются людьми; смотришь на всех вокруг, как на вещи; дыры, лёгкие деньги, боксёрские груши, пыль. Она ведь потом не вспомнит твоего лица и не сможет оказать сопротивление, пока обдолбана твоей любимой кислотой, на которую клюют все цыпочки с короткой юбкой и рваными капроновыми колготками.       Такие тебе нравятся, да? Поэтому ты сказал мне не стричься?       Ты — животное. Осознаёшь?       Наверное, да. Но вслух не скажу — ничего из этого.       Не хочу менять тебя.       Я знаю, что этой осенью будет больше слякоти и она станет для меня последней.       Всё это ненормально, но мне как-то фиолетово, пока ты здесь, — со мной рядом.       Тебе это нравится.