ангел в огнеупорке

Никогда нельзя забывать о риске. Возводить диаграммы вероятностей, считать проценты, просто держать в голове – без разницы. Ездить нужно с холодным разумом, отбросив прочь эмоции, иначе беды не избежать. Разве так трудно это уяснить? Скольким гонщикам ещё нужно расколотиться, чтобы спортсмены наконец возвели трезвость мыслей в абсолют? Ники не забывал. Перед каждым заездом изучал статистику, строил одному ему известные расчёты, и в конечном счёте приходил к предполагаемому результату. Фуксрюрх – тридцать процентов на вылет, Пфланцгартен – сорок. В любом случае, даже приблизительная информация позволит понимать, где ещё можно не отпускать газ, а где непременно нужно будет затормозить. Всё просто, если уделить расчётам хотя бы десять минут своего времени. Если ты не дурак, конечно. – Спишь? – слегка пнув дужку койки в моторхоуме, Джеймс со своей привычной нахальной улыбкой смотрит сверху вниз. – Поспать успею в болиде перед гонкой, – явно недовольный тем, что его отвлекли от мыслей, Лауда неохотно приоткрывает глаза. Вот же осёл. – Тогда вставай, девчонки пиво принесли. Или ты хочешь весь вечер считать, где вылетишь? Все уже знали о его «особенностях». Ники не спит, Ники проводит математические расчёты в своём полуторакилограммовом сером компьютере. Ники не спит, Ники представляет трек Монако. Ники спит только в болиде перед заездом, а репортёры не упускают возможности выпустит газеты с его фотографией на первой полосе – либо смешливые, либо восхищённые. – Я не вылечу как раз потому, что считаю. А ты пойдёшь пить пиво с девчонками перед завтрашней гонкой, и на твоём месте я бы на удачу не полагался. – Вот поэтому у тебя и нет друзей. Ники озадаченно наблюдает за тем, как быстро Хант удаляется, однако в голову не берёт. Нет никакого желания дружить с ослами, которые сами тонут, и тебя утягивают на дно вслед за собой. По крайней мере, именно такого мнения о Джеймсе был Лауда. Признаться, Ники не особо переживал за людей, приходящих в его жизнь. Если человек достойный и на него можно положиться, он без проблем входил в его узкий круг общения и оставался там на долгое время – надёжных и умных гонщик любил. Если же, впрочем, кто-то изъявлял желание уйти – пожалуйста, никто не держит, только обратно уже не вернёшься. Выводы сделаны, урок пройден безболезненно, потому что уходят рано или поздно все. Без исключения. Это лишь вопрос времени. И держать рядом с собой кого-то вроде Ханта было бы совершенной дуростью. Собственно, и таких сильных страданий за пару минут до гонки Лауда тоже не испытывает – не опорожняет желудок, а просто спокойно занимает своё место в кокпите и не пытается строить из себя героя. Все мысли заперты в потайном ящике черепной коробки, и вся надежда устремляется только на себя самого. Какой резон строить излишние догадки насчёт погоды, соперников и механического состояния болида, если эти данные никак от него не зависят? Бред собачий. Собственно, с этими мыслями Ники и покидает моторхоум – стабильность не теряется, и в десять вечера он будет в постели отеля. Выспится, с утра сделает зарядку, в очередной раз рассчитает возможные риски, и после этого вернётся в бокс Феррари. Ничего сложного, верно? – Хант кутил всю ночь. Уверен, что у тебя все шансы сорвать куш, - похлопав парня по плечу, инженер довольно улыбается. Ники не удивится, если Форгьери пришёл сюда в пять утра, чтобы проверить болид на предмет неисправностей. Радует, когда инженер такой же толковый и ответственный, как и он сам. – Ты как, готов? – Как и всегда, Мауро, – кратко ухмыльнувшись, Ники не теряет времени и выходит на пит-лейн посмотреть, как дела у остальных, и… Что и требовалось доказать. Это начинает превращаться в традицию. – Что смотришь? – вытирая рот ребром ладони, Джеймс устремляет на Лауду уставший взгляд. Нет. Похмельный. – Это от стресса, или от пива? – Иди в жопу. В привычной манере показав средний палец, Ники возвращается к болиду. Есть ли какой-то смысл тратить время на осла? Определённо нет. Предгоночный анализ болида показывает, что машина в прекрасном состоянии, видимых неисправностей не замечено, все необходимые правки были внесены ещё вчера вечером, а давление в шинах неизменно точное для того, чтобы прокатиться шестьдесят кругов по бешенному треку Нюрбургинга и прийти первым. Вторая позиция на стартовой решётке – конечно, Ники мог заполучить лучшее время в квалификации, но Хант оказался более юрким. В любом случае, Лауда никогда не поставит эмоции выше разума – статистика погибших на этом треке говорит сама за себя. Восходящие звёзды Формулы-1 попали в мясорубку естественного отбора, и стать очередным доказательством глупого рвения к победе нет никакого желания. В голове проносятся мысли о том, что собрание перед тренировочными заездами было бесполезным. Ники старался донести до руководителей и гонщиков факт, что трек Нюрбургринга ещё не готов к проведению нормальных состязаний, что из-за отсутствия норм безопасности это место становится могилой после каждого неаккуратного движения, однако его сочли трусом. Говорить серьёзно – Лауду не волнует чужое мнение. Не волнует так же и тупость, сочетающаяся с неосторожностью и агрессивной ездой. Волнует исключительно собственная жизнь. – Какие шины у Ники? – Промежуточные. – Ставь промежуточные. Разумеется, Ники не слышит этого диалога, но, увидев, как болид Макларена немедленно окружают механики, лишь улыбается себе под нос. Конечно, Хант будет воровать его выводы, причём слепо и безраздумно. Был ли смысл сомневаться в его интеллекте? Определённо. Впрочем, время поджимает, и сейчас явно не до размышлений о противниках. Ники сосредоточенно наблюдает за кружками светофора, держа ногу на педали, и, увидев зелёный свет, почти сразу же срывается с места, оказываясь впереди. Короткий взгляд по зеркалам – Хант на хвосте – нога сильнее давит на педаль. Все действия происходят на автомате, передачи сменяют одна другую, перегрузка от скорости на поворотах давит на шею, но Лауда не думает сбавлять скорость. Он всё выверил, пока лежал в моторхоуме, всё прекрасно помнит, и допустить хоть малейшую ошибку будет глупо – не в жёлтой прессе репортёров, а в своих собственных глазах. Поворот за поворотом, адреналин зашкаливает, Лауда держит первую позицию, но в моменте понимает, что промежуточные шины не подходят – трасса уже высохла, оставив сырость, и нужно ставить слики. Предупредив инженера по радио, гонщик готовится выезжать на пит-лейн, в некоторой степени испытывая чувство вины, что тратит драгоценное время. Но иначе не выиграть, в этом беда. – Ники будет менять шины? – Уже сменил. Не отвлекайся. – Мы будем менять? – Да, съезжай на следующем круге. Чего и требовалось ожидать. Хант бездумно повторяет за Лаудой, ставит мягкие, и в моменте у Ники даже возникает забавная мысль – если потребуется выбить соперника с трассы, нужно будет просто поставить себе неподходящую резину. Но трасса Нюрбургринга – совершенно не то место, в котором можно поставить риск и рвение к победе превыше собственной жизни. Радует, что дождь перестал заливать визор. Концентрация достигает критического максимума, и всё окружающее пространство сужается до яркого туннеля – Ники смотрит только на трек, краем глаз затрагивая шиканы, чтобы не вылететь на обочину. Учитывая местоположение, не долог час влететь в дерево и насмерть разбиться. Только пуля прилетает в самое неожиданное место. Входя в очередной поворот, в чёртову шахту, болид теряет управление. Ники даже толком понять не может, что произошло и почему голову так сдавила перегрузка, как чувствует запах горючего, а после видит яркую вспышку. Чёрт, чёрт, чёрт! Ни о какой победе не может быть и речи. Попав в огненную ловушку, Лауда думает лишь о том, как из неё вырваться – судорожно дергает ремни безопасности, чувствуя, как яркая боль обжигает кисти рук, а тело начинает неметь. Силы быстро покидают тело, а дым забивает лёгкие так, что каждый вдох кажется последним, и шансы на спасение с каждой секундой приближаются к нулю – паника не даёт взглянуть на ситуацию рационально, не говоря уже о том, чтобы дать возможность самостоятельно выбраться. В какой-то момент боль заполняет тело настолько, что Лауда перестаёт что-либо чувствовать – огнеупорка не спасает ситуацию, руки обгорели до мяса, а голова под шлемом будто бы превращается в ежесекундно лопающийся арбуз. Страх сдавливает грудную клетку, мысль о смерти вгоняет в животный ужас, но силы на исходе. Ники чувствует, как сквозь пальцы утекает сознание, но смирение с тем, что он задохнётся в этом пожаре, так и не появляется. Он обязан бороться. До последнего. Рано или поздно это должно было произойти. Разум тухнет, и Ники лишь отдалённо ощущает прохладные руки, рывком вытаскивающие его из полусгоревшего болида. Воспалённое сознание прокручивает перед глазами рисунки ангела-хранителя в таком же красном огнеупорном комбинезоне, что крайне странно, и это последняя мысль, образовавшаяся в голове. Хотелось бы верить, что не последняя в жизни. Яркие вспышки, возгласы, приказы, боль. Мокрые бинты, мягкая постель, чужие разговоры. Что-то заполняет глотку, не даёт дышать полноценно. Гонщик пытается раскрыть глаза, но мутный взгляд не даёт ничего распознать. – Очнись, старик. Смерть близко. Ники чувствует её дыхание. Ники и сам не может дышать так, чтобы в лёгких ничего не бурлило. Смерть берёт его за руку. Пережимает пульс – наверное, пытается остановить сердцебиение. Он ничего не видит, но всё прекрасно чувствует. Знает, что ему конец. – Прошу тебя, очнись. Ники не знает, что наркотические обезболивающие имеют свойство вгонять в панику даже в предсмертном состоянии. Паника в очередной раз заставляет сознание потухнуть. – Я знаю, что ты там. Ты же меня слышишь, козёл. Моторхоум. Ночной паддок. Ники оборачивается, не понимая, как он тут оказался. – Ты сделал всё, что мог, Ники. Он умер? Вот так выглядит рай? Проекция собственных мыслей и комфортных мест, в которых он бывал? Чёрт возьми, уж лучше бы он оказался на берегу Адриатического моря, но никак не в замусоленном моторхоуме. – Я умер? – Чокнулся? Пара секунд, и Лауда начинает осознавать. Где-то он уже слышал этот нахальный голос. Обернувшись, и долго думать не приходится – улыбка всё же появляется на лице, пускай и недоумевающая. – Тогда какого чёрта я вижу именно тебя? – Потому что я переживаю. Хант переживает, да ещё и за главного соперника по треку – серьёзно? Гонщик не верит словам, но чужой взгляд всё же поселяет зерно сомнения. Это странно. Джеймс вроде должен ликовать, что избавился от конкурента, или он что-то упустил в их отношениях? – Ты вообще не разбираешься в собственных эмоциях. – Иногда их бывает слишком много. Джеймс стоит всё в своей же огнеупорке, улыбается, но в чужих глазах Ники видит столько боли, сколько никому бы не пожелал иметь. Возможно, его мозг уже превратился в кашу и просто выдаёт столько несуразной информации, но поверить в это сейчас невозможно. Нет даже ни малейшего желания. Ники помнит аварию, помнит чужие руки, но не может понять, что же сейчас происходит. – Ты обязан выкарабкаться. Я в тебя верю, сукин ты сын. Ники хочет было что-то сказать, но резкая вспышка боли, распространившаяся по всему телу, заставляет застонать и согнуться в три погибели. Тело немеет, что-то обжигает его кожу, кажется, до костей, но он в полном порядке – почему же тогда так больно? Почему дыхание спирает, почему Ники не может сделать ни вдоха? – Ты сможешь. Лауда поднимает взгляд, но рядом уже никого нет. По щекам текут слёзы, гонщик жмурится и пытается дышать, чтобы хоть на секунду стало легче, но последнее, что он отчётливо чувствует – как холодные ладони ложатся на щёки и смахивают слёзы. Как горячие, не менее обжигающие губы оставляют короткий поцелуй на лбу. Нужно открыть глаза. Нужно приложить все усилия, но открыть глаза. Боль медленно исчезает, оставляя за собой пустоту. Лёгкие заполняются кислородом, и дышать становится легче. Ники открывает глаза. Больничная палата. Он смог.