Танец теней

***

                           В сумерках у горизонта ложилось спокойствие. Городная суета уже утихла, и только вороны, бессменные посланники забытого времени, шептали свои песни под небом, завешанным густыми красками заката. Чхве Чонхо проводил время на холме за городом, где он часто наблюдал за воробьями, воронами или просто надеялся на уединение.       Эти тихие минуты покоя привлекли к себе чье-то внимание. Сон Минги, божество смерти, находился гораздо ближе, чем могло показаться, окруженный роялом воронов. Его присутствие заставляло воздух остывать, и ночь скользила по долинам быстрее.       Чхве Чонхо вскоре заметил странности, которые другие, ровно как и его самого, счастливо игнорировали, столкнувшись с тишиной. Взглянув в небо, он отметил, как вороны вырисовывают неведомые символы своим полётом.       — Смерть выглядела бы куда более увлекательной, если бы не была такой мрачной, — пробормотал он, пытаясь подшутить над своим представлением о том, что сейчас всех ожидало.       Минги, таинственное божество, встрепенулся от слов Чонхо и не мог не усмехнуться на эту язвительную заметку.       Выходя из тени в свет полумесяца, он добрался до Чонхо, задумываясь, стоит ли выявить своё истинное естество. Минги отозвался:       — Ах, если бы только ты знал, как скучно иногда быть Богом Смерти.       Чонхо, разобравшись в происходящем, поразился, но всё же сумел ответить:       — Может, ты и Бог Смерти, но это не значит, что у жизни нет чувства юмора.       С их первой встречи они не могли не завязать диалог, в котором каждое слово, словно играло в остротах и неловких откровениях. Минги был озадачен смешным и неловким, но бесконечно увлекательным образом Чонхо рассматривать все божественное.       — Ты хочешь сказать, что я не должен быть здесь? — поддразнивал Минги, ворон приближался птицей ночной — его спутником на всём уровне.       — Верно, — согласился Чонхо, — у меня ещё много планов. Может убедишь своих пернатых друзей подать им новый сигнал?       Сумерки погружались во тьму, оставляя два заблудших сердца смеяться над незримыми гранями заключительного финиша. Их развитие подружилось, как весёлое приключение.       Следующие вечера встретили их в новых местах, охваченных светом или тенью, рассказывающих новым воплощением.       Со временем связь между Минги и Чонхо становилась крепче, не заставляя подозревать, что их возможный союз будет сродни укрощению зла и добродетели. Их отношения не касались пустоты.       — Что, если наше время ограничено? — однажды провозгласил Минги, утирая дождевые капли с плеча Чонхо.       — Что ж, значит, мы должны наслаждаться мгновениями, правда? — произнёс с пафосом Чонхо, по-своему принимая вечную волю впечатлений.       Они улыбались, чувствуя вторую веселье, которая могла слиться с эмоцией погружённого в явные вызовы.       Когда их разговоры стали более интимными, они понимали, насколько важны первообразы мировосприятий и как сложно измерить объём времени или поля, на котором их случайная встреча была формальностью, разгадывавшей десятки тысяч.       Их первое объятие происходило без особых слов, бессловесно показывая как они доросли до этого момента. Минги, обладая властностью, окунувшись в объятия Чонхо, позволял миру исчезнуть за пределами сцены. Тепло этого момента было огромным источником освещения туманных истин, которые понятным образом становились более глубокими.       Их поцелуй, медленный и сладкий, напоминал торжество победы над временем. Это было почитание истинного, словно голос из мира поражения кривит только успех одарённого собеседника. Минги, с его необъятным влечением к возможному, под угрозой, притянул Чонхо к себе, вероятно, сомкнув пространство в немыслимое единство.       — Ты — не из этого мира, — дразнил и озвучивал все оговоренные закономерности с чувством юмора, — но будь это в моих силах, я сделал бы его для тебя домашним.       — Это уже твоя работа, — ответил Минги, наполняя ночь непроницаемым блеском. — Если всё имеет лучший вид, у нас есть шанс любить без времени.       Их ночи облекались в любопытство, трудности разделены культурным воспоминанием, когда резкая пауза между песнями божеств и алгоритмом знакомой песне резюмировала их настоящий мираж.       Когда магия сыграла своё, они созидали связь, ослепляющую своё сияющее создание заклинающей мечты — умиротворяющего человечества перед лицом самой сладкой судьбы.       На рассвете, когда вороны окутали их своим мрачным полётом, каждый из них осознал, что, возможно, это лучшее время, чтобы чувствовать себя живым, — когда их жизнь переливается с чей-то другой.                     

***