Голубая Трава

Холод сквози́л в комнате, но Ли Ноу не включал обогреватель. Ему нравилась эта ясность, эта стерильная чистота холода. Как чистый лист нотной бумаги перед тем, как его испещрит хаос творчества. Он сидел на полу, скрестив ноги, наблюдая, как Суни вылизывает лапу с царственным видом. Тишина была его щитом. И тогда он услышал это. Сначала — едва уловимое жужжание, вибрация где-то под грудной клеткой. Потом — ритм. Неустанный, навязчивый, как барабанная дробь перед атакой. Тук-тук-тук. Сердце? Нет. Глубже. Где-то в костях, в корнях волос. Сколько ладоней крадут удары моего сердца… Голос Джисона. Но не его обычный, срывающийся на смех или быстрый рэп. Это был шепот, доносящийся словно из самого воздуха, из трещин в его холодной, выстроенной годами стене. Ли Ноу нахмурился. Он чувствовал слова, а не слышал их. Они вибрировали в его ребрах. Раскалена лоза, чуешь, как жжёт внутри? Он закрыл глаза, пытаясь вернуть контроль, вернуть тишину. Но внутри разгорался жар. Неприятный, чуждый. Как лихорадка. Он вспомнил Джисона в студии сегодня — глаза горели, пальцы бешено выбивали ритм по столу, энергия била из него ключом, почти физически ощутимая. Ли Ноу тогда отвернулся, сосредоточившись на скучной документации. Слишком много. Слишком близко. Слишком… жарко. Не открывай глаза, так и смотри, смотри, смотри… Но он открыл. И увидел. Тонкие, почти невидимые стебельки бирюзового света пробивались сквозь паркет у его ног. Они пульсировали в такт тому навязчивому ритму. Ли Ноу резко встал. Суни мяукнул, насторожившись, шерсть дыбом. — Прекрати, — прошептал Ли Ноу в пустоту, обращаясь к призраку Джисона, который, казалось, заполнил комнату. — Это не смешно. Смешно? Джисон редко бывал по-настоящему не смешным. За его клоунадой Ли Ноу давно научился видеть другое — острую наблюдательность, глубину, которая иногда пугала. Ту глубину, из которой, видимо, и проросла эта проклятая голубая трава. Я — голубая трава, что поёт ночью и днём, что крушит железо и сталь… Стебельки становились гуще, обвивая его лодыжки. Они не были материальны, но тепло от них было обжигающе реальным. Как прикосновение Джисона в моменты, когда тот забывал о границах — хватая за руку в порыве восторга, приваливаясь плечом от усталости после долгой репетиции. Ли Ноу всегда отстранялся первым. Холод был безопаснее. Я голубая трава, что живёт в сердце твоём… — Нет, — сказал Ли Ноу громче, пытаясь звучать убедительно. — Ты не в моем сердце. Ты… рядом. Как все. — Но слова звучали фальшиво даже в его ушах. Потому что Джисон никогда не был «как все». Его энергия, его талант, его назойливая забота («Ли Ноу-я, ты поел?», «Ли Ноу-я, не сиди на сквозняке!») — все это давно просочилось сквозь щели. сопротивленье, мой друг, бесполезно, поверь, бесполезно — мне жаль. Ритм ускорился. Трава светилась ярче, поднимаясь выше, обвивая его ноги, бедра. Она тянулась к его рукам, к его груди. Ли Ноу попытался сбросить ее, но пальцы проходили сквозь свет, лишь усиливая жгучую вибрацию. Это было похоже на то, как Джисон врывался в его личное пространство — неосязаемо, но неотвратимо. Сопротивление действительно казалось смешным. Как отмахиваться от солнечного света. Тысячелистника струны согревают мне руки… Он вдруг почувствовал тепло на ладонях. Не жар травы, а другое — тепло памяти. Как Джисон сунул ему в руки свой теплый термос с чаем в промозглый день съемок. Как его пальцы коснулись его, передавая наушники. Как он, смеясь, пытался согреть своими маленькими ладонями его вечно холодные руки. Шагом земля дрожит под золотой литой косой… Комната дрогнула. Не физически, но в его восприятии. Все его холодное, упорядоченное пространство трещало по швам под натиском этой дикой, поющей, бирюзовой силы. Под натиском Джисона. Даже живой или мёртвой водой… Не защитишь, не укроешь себя, не остановишь рост. Ли Ноу понял. Его холод, его отстраненность, его стена — это и была его «мертвая вода». Заморозка. Защита. И она оказалась бесполезной против этой жизненной силы, которая звалась Хан Джисон. Трава проросла сквозь лед. Я — голубая лесная трава, Я от корней и до неба… Стебли света достигли его груди. Они пульсировали там, где билось его собственное сердце, навязывая ему свой ритм. Быстрый, живой, немного безумный. Ритм Джисона. Ли Ноу закрыл глаза. Больше не было сил отталкивать. Сопротивление было… бесполезным. И утомительным. Я у тебя внутри, мой друг, и проросла насквозь. Он глубоко вдохнул. Воздух горел, наполненный ароматом дикого луга, пыльцой, энергией. Ароматом Джисона. Трава заполнила его, обняла изнутри, вытесняя вековой холод. Это не было насилием. Это было… признанием. Капитуляцией перед неизбежным. И голубая трава вечно ждёт, иди же ко мне… Где-то в городе, в своей комнате, заваленной ноутбуками, наушниками и случайными лириками, Хан Джисон вдруг перестал барабанить пальцами. Он поднял голову, будто прислушиваясь к чему-то далекому. На его губах появилась не осознаваемая им самим мягкая улыбка. Он почувствовал… тепло. Там, где раньше была стена, теперь был мост. Тонкий, светящийся, как бирюза. Ли Ноу открыл глаза. Комната была прежней. Холодной. Пустой. Суни мирно дремал у его ног. Но внутри все горело. Голубым, неукротимым пламенем. Он поднес руку к груди. Там, под ладонью, билось одно сердце. Но его ритм больше не принадлежал только ему. сопротивленье, мой друг, бесполезно, поверь, бесполезно — прости. Прощения не требовалось. Оно просто было. Как поющая, неистовая, голубая трава, проросшая сквозь камень. И наконец-то согревшая его изнутри. Следующий шаг был за ним. И Ли Ноу, к своему собственному удивлению, уже не чувствовал холода.