Лилии и осколки.

В затылок бил холодный ветер из окна, а ноги прижимались сильнее к телу, то ли от холода, то ли просто из привычки. Пугающую тишину прерывали звуки весеннего ветерка и тяжёлое дыхание. Во рту было неприятный солёный вкус и после каждого вдоха он ощущался всё сильнее. Ты сидишь напротив, на полу, как и я. Твой взгляд такой пустой, такой отчуждённый. Твои блестящие глаза всё больше мутнеют в моей памяти, я этого не хочу, но ты продолжаешь смотреть на меня своими бездонными глазами. Единственное, что я могу сделать – обернуться назад к окну и не увидеть ничего кроме одиноких птиц летящих по небу. Я чувствую, как ты сверлишь взглядом мой затылок. Да ты всегда сверлишь меня, где бы я не была, ты будешь там. А я помню, хоть уже и забываю, но я стараюсь, честно! Я помню, как ты расчёсывала мои волосы, тогда-то ты точно была другой. Говорила со мной не фамильярно, вела себя спокойно и рассудительно. Тогда ты что-то шептала мне, что-то говорила своим нежным, переходящим в конце в слабый хрип голосом. Жаль, тогда я не слушала, но я и не думала, что ты не будешь шептать мне больше. Ты несла какую-то чушь про то, как красив мой голос, как элегантна моя длинная шея. Скажи честно, ты говорила тоже самое, когда ударяла чем-то по голове? Или когда твои пальцы пытались сжать сильнее мою итак тонкую шею? Хотя... ты ведь и говорила это после, но, если честно, мне больше нравилось, когда ты молчала от стыда. Какая разница, если всё равно никто не услышит. Это место – единственное наше спасение. Наше особое жилище двух одиночек, где в пустом мире остались только мы. Ты ведь помнишь, как мы встретились? Ты тогда пришла вся замёрзшая и запуганная сюда, а я и не думала, что смогу увидеть кого-то. Я думала, что никого больше нет. Ты лишь рассказала, что у тебя, прямо как и у меня погибли все от неизвестной болезни, а сама ты сбежала. Тогда ты казалась такой жалкой, даже на слезу пробирало. А сейчас над тобой только смеяться и можно. Сейчас ты смахиваешь на ребёнка, у которого отобрали конфетку. Ты хмуришься, покачиваешься на стуле — будто невинна. Но твоё лицо выдаёт тебя. *** Ты говорила, что Господь покинул нашу землю за все наши страшные грехи, он решил создать новый мир, до которого нам никогда не добраться – так он далёк. Ты говорила нам суждено сгнить здесь. Знаешь, это было слишком депрессивно, Ли. Обычно на это я отвечала, что раз уж покинул нас сам господь, то нам нужно гнить весело, без стыда. Стыдится нечего, рамки стёрты, виновников нет. Помню, ты сидела в беседке и смотрела на заросшие соседские поместья, в которые мы пробирались в поисках пищи, ты повторяла эти философские фразочки из книг, которые мы читали, разглядывая снова и снова знакомые фасад и необычные окна. В моей комнате стояла ваза, она была благородна во всей силе своего материала и ценности. Форма была необычной – ввиде древа, будто бы очень старинного, она переливалась холодными оттенками на свету солнца, крайне необычная диковинка, которую привезла мне моя любимая бабушка по отцовской линии на мой двенадцатый день рождения. Она всегда была мне близка, её подарок был единственным напоминанием о том, что я потеряла самого близкого мне человека. Отца и мать я не любила, моих братьев я с тяжестью терпела и была рада, когда они уехали из отцовского дома, оставив меня одну. Ты не понимала, как можно не любить людей, которые дали тебе всё. Но только вот именно ты подарила мне всё, не они. Я не видела в жизни смысла, каждый вечер у себя в комнате просила служанку уйти, дать отдохнуть от общества, и молча разглядывала потолок, очищала разум от неприятных воспоминаний. От ссор с отцом, от упрёков матери, от насмешек и издевательств братьев, на которые много уважаемые родители закрывали глаза. Ты хотела сделать мне подарок, когда я не нашла тебя, я подумала, что ты всё же сбежала от меня, чтобы отправится дальше искать новые поместья с такими же привлекательными дамами как я. Я расстроилась и решила лежать на кровати пока совсем не покину мир вместе с теми, кто уже полгода не живёт в этом доме. Но зашла ты с большим букетом из белых лилий, необычайного белоснежного оттенка. Тогда я впервые расплакалась пред тобой. Ты коснулась моей щеки, хрипло извиняясь. Впервые я обняла тебя и лилии рухнули на пол. Но только вот ты разбила мою любимую вазу, когда ставила свой подарок. "В неё нельзя ничего ставить, она была для интерьера!" – хотела сказать я, но вместо этого крепко взяла один из осколков и схватила твою руку. Пару уверенных движений и из твоей худощавой руки струилась алая кровь. Тогда я отпустила тебя, а ты лишь смотрела на свои раны и молчала. Я ушла и вернулась спустя пару часов. Помню, после этого ты долгое время ходила с перевязанной рукой. Отец с самого детства заставлял меня молится, а я всегда знала, что я неправильна, молить о прощении поздно. Ведь я любила тебя. С самой первой встречи мои ноги дрожали, когда ты была рядом. Я жаждала исцарапать всю твою спину своими длинными ногтями, чтобы ты наконец перестала твердить "Госпожа Эстли, это неправильно". Твои губы касались меня, мы были воздухом друг для друга, а с каждым разом мы были всё дальше и дальше от той правильности, которой ты следовала. А сейчас ты кто? Грехи с себя не смоешь, Ли, как бы ты не хотела. Твоё тело говорит за тебя, милая. Достаточно мне прикоснутся к тебе, как ты поддатливо приближаешься ко мне, совсем как домашняя кошка. Твой отец был могильщиком, кажется, ты привыкла к тому, что люди уходят, но меня ты не отпускала. Достаточно мне было отойти от тебя, так ты хватала меня за руку, а затем обнимала мою талию, плача, как маленькое дитя. "Прошу, останьтесь со мной. Не бросайте меня, госпожа", – взвывала ты, заставляя мои ноги вновь дрожать, а в груди предательски стучало до того, что становилось больно. Я улыбалась, поворачиваясь к тебе, прислоняла тебя к себе, поглаживая твои мягкие волосы. Ты была во всём неприкословна, слушалась меня всегда, молчала, когда я этого хотела. Но затем ты стала хватать меня крепче, царапать мои руки, если я просто хотела побыть одна. Однажды, ты разозлилась настолько, что резко схватила меня за горло и сжала свои холодные пальцы на моей шее. Я чувствовала как глотать было больнее и больнее, но рефлекс заставлял делать это, хоть и реже. От напряжения сводило челюсть, глаза совсем намокли, а затем небольшими мокрыми полосками протекли слёзы по щекам. Было ощущение, что голова скоро раздробится на кусочки. Я даже не мешала тебе, была настолько напугана. Глупая, глупая Ли. После ты резко оторвала руки от меня и твой взгляд был наполнен ужасом, скорее всего от себя. Ты понимала, что если не отпустишь меня, то полностью нас разружишь. Ты упала на колени, а затем совсем расплосталась на земле. Ты начала молить, целовать мои ноги так жадно, что мне хотелось пнуть тебя в грудь. Твои слова о прощении на меня не подействовали, я призналась, что такого никогда не чувствовала. Ощущение опасности мне нравилось, оно заставило думать, что я не так сильна, как могла быть. Оказалось, что я хрупка, но и ты тоже. Мы обе можем разбить друг друга. Мы с тобой выращивали животных, чтобы выжить. Хотя было больно видеть, как ты так ловко орудуешь ножом, когда свежевала того кролика. Иногда появлялись мысли, что однажды ты также снимешь кожу с меня. Против ли была я? Не совсем, возможно, ты так любишь меня, что хотела бы увидеть какова я в таком плане. Ты говорила, что любишь животных, но, видимо, такова их судьба. "Значит, ты считаешь, что можешь решать их судьбы?" – шутливо спросила я, а ты серьёзно ответила: "Я не решаю их судьбы, я лишь пользуюсь тем, что дал нам Бог". "Но ведь он бросил нас, ты ведь говорила?" – ты молча киваешь, тяжело вздыхая. Я больше хмурусь, кажется, я никогда не пойму, что творится в твоей голове. Это слегка бесило, но постепенно я даже начала вникать в это, но всё равно не находила логики. Твои диалоги были либо про бога, либо про наш быт. Ты говорила мне комплименты, но про то, что любишь меня никогда не произнесла, в отличие от меня. Ты просто не такой человек, да? Ты будешь обнимать меня, нежно целовать, рыдать в плечо, душить, ударять, царапать, чтобы показать, что я у тебя вызываю чувства. Это ведь гораздо лучше, чем безразличие. Нам нужно быть небезразличными к друг другу, иначе мы погибнем, милая. Помнишь, ты мне рассказывала о своём детстве теми вечерами. Я лежала на твоей груди, которая медленно поднималась и опускалась. С тобой было тепло, но твои руки всегда были холодны, поэтому я брала их в свои ладони и прижималась губами. А твои ресницы вздрагивали, но ты всё равно продолжала рассказывать о своём отце, но не особо подробно, будто ты не можешь говорить много из-за более бедного статуса. Это так? Или тебе просто есть, что скрыть от меня, Ли? У тебя точно много секретов. Я замечала, как странно менялось твоё лицо, когда я просила тебя рассказать о том кто ты в нашу первую встречу. Я подумала, что ты испугалась и не доверяла, как уличный котёнок, но ты сделала такое же выражение и спустя полгода, а затем и год. Ты меня раздражаешь своей нелепостью, думаешь, твои слова залечат мои раны? Ну ты молчишь – это лицемерно, это не из-за твоих проблем с отцом. Ах, да, мёртвых не удостаивают речью. Я помню, что я чувствовала тогда. Воздух покидал гроб, я не стучала, потому что не видела смысла. Да и в целом, разве не этого я хотела? Почему ты не убила меня сразу? Решила, что будет лучше, если я почувствую, как ты закапываешь гроб, как земля стучит по деревянной крышке? Возможно, это романтично. Пока я распиналась перед тобой, ты успела сбежать. Куда ты? Ты игнорируешь мой голос. Разве тебе не нравится слушать меня? Пока я следую за тобой ты панически оборачиваешься и ускоряешься. И чего ты боишься? Ты бегаешь из угла в угол, как напуганный щеночек. Хоть и чувства уже покинули моё тело, но твоё жалкое состояние вызывает у меня улыбку. Ты падаешь на пол, вся дрожишь, испуганно закрываешь лицо. – Мы уже давно в аду, Ли. Ты молчишь, опускаешь руки на колени. Наконец в твой взгляд вернулся тот знакомый блеск. Ты протягиваешь мне руку, но резко закрываешь глаза и снова начинаешь молится. Молишь о прощении. *** Призрак Госпожи Эстли преследовал её до самой её смерти, впивался в мысли, преследовал в кошмарах, шептал ей каждое утро. Ли боялась смотреть в зеркало, рядом с которым раньше Ли расчёсывала Эстли волосы, а та мило улыбалась, наслаждаясь каждой минутой. Каждый раз вместо себя в отражении она видела Госпожу. Постоянно дрожащими руками Ли уже не удавалось готовить себе завтрак. Госпожа Эстли всегда следила за своей Ли, даже после собственной смерти. Но, кажется, сама Ли не могла поверить в то, что содеяла. Просто убить Эстли она не могла, не могла собственноручно обрубить ей жизненный путь. Она хотела, чтобы Эстли никогда не бросала её, закопав её под землю, не давая ей возможности сбежать, но это дало госпоже такую свободу, которой она никогда не чувствовала. Быть во снах человека, которого любишь, преследовать по пятам – самое романтичное, что она когда-либо ощущала. Ли же это пугало, она думала, что высшие силы ей мстят за содеяное. Она не хотела засыпать, не хотела просыпаться, позже совсем перестала есть. И в самой кульминации, когда Госпожа Эстли стала видится не как мертвец, а потом внезапно покинула её, она схватила нож и вонзила себе в горло, медный запах бил в нос. Глаза закатились. Хруст хрящей и бульканье ударил по ушам, как и резкая боль, Ли попыталась вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие потекла кровь. "Грехи с себя не смоешь" – будто бы прошептала ей Эстли, но лица её не было видно. Воспоминания проносились в голове: отец, бывшие друзья и госпожа Эстли. Улыбка, смех, слёзы. Хотелось бы Ли увидеть это снова. Девушка закашляла кровью, пальцы рефлекторно сжались на рукоятке в последней судороге, будто бы сама Эстли не дала ей разжать хватку. Тишина. На следующий день Ли уже лежала на полу в застывшем ужасе, спина прислонилась к стене, которая была вся в тёмно-красных и коричневых пятнах. Ноги были в неестественно искривлённом положении. Пятна от крови на платье Ли – последнем подарке от Эстли. Шея... блестящая рванная рана, а рядом запёкшиеся подтёки неприятного буро-коричневого оттенка. Лезвие ножа виднелось из раны, её белоснежные пальцы остолбенели на рукоятке, будто осознала этот ужас приближающейся гибели. Из уголка открытого рта виднелись мутные нити из крови и слюны, оставившие капли на полу. Выражение на лице всё ещё сохраняло ужас даже после смерти. Последнее, что она смогла почувствовать.