Константа

      Жизнь медленно вернулась в привычное русло.       Но… Как будто ей неоткуда было возвращаться? Да, у них были стандартные склочки, то отдалялась Ася, то Саша пропадала в планетарии, то Лёва застревал на работе, ночуя прямо на неудобном крошечном диванчике в лаборатории. И всё же в голове что-то навязчиво, фоново чесалось, как чешется ладонь, зуд с которой получается прогнать только нелепыми укусами.       Лёва заметил не сразу и долго корил себя за это. В одну из посиделок в «Бараньем клыке» Дэн просто не пришёл. На совместных встречах — на дачах, в парках, даже в Сашкином любимом планетарии, он держался как-то отстранённо, отвечал заторможенно или не принимал участия в диалоге вовсе.       А ещё он их избегал. Как-то незначительно и незаметно. Был с ними и не был. Постоянно торчал дома, сделав из своей комнаты полноценную мастерскую, заставив всё свежими картинами. Об этом Лёва узнал от Марти. И корил себя ещё сильнее, потому что не проведал друга сам.       А когда, наконец, решился, ужаснулся без особых на то причин. У Дэна иногда бывали такие порывы вдохновения раньше, что он запирался и писал-писал-писал, пока не закончатся чистые холсты. Но в этот раз всё было иначе, так же очевидно и одновременно неуловимо, как этот непроходящий фантомный зуд в черепе.       Наверное, так непривычно было, потому что Дэн всегда был для него константой комфорта и спокойствия. И что-то его подкосило, сделало нервным, шуганным, а они снова не заметили, прямо как с Асей.       Картины были пугающими, но по-дэновски прекрасными, у него иначе не получалось. Никаких больше джедаев: чёрно-белая палитра, шахматы, кроваво-красные акценты. Его работы теперь напоминали поле битвы. Полотна занимали всё пространство комнаты, висели на стенах, подпирали стол, тумбочку, кровать…       На кровати, единственном месте, не захваченном холстами и красками, забывшись беспокойным сном, лежал Дэн. Выцветший, как его картины, сам почти серый. Тяжело дышал, сжимал в руках край пледа, сон явно был не из приятных. Лёва подошёл ближе, аккуратно провёл по бледной щеке костяшкой пальца. Будить людей — дело деликатное, никогда не узнаешь, что будет проигнорировано, а что напугает человека до чёртиков.       — Привет, — прохрипел Дэн, ещё не до конца проснувшись, и сам потёрся щекой о чужие тёплые пальцы. Моргнул. Подорвался, слишком резко поднялся с подушки, чуть не врезавшись лбом в Лёвин подбородок. Повторил, уже более осознанно: — Привет.       — Hi. — Лёва улыбнулся, глядя на стремительно краснеющие уши. — Приехал, вот, тебя проведать, а то ты трубки не берёшь, на наши сборища не приходишь…       Осуждать его язык не повернётся, выходит сухая констатация факта, но Дэн всё равно отводит глаза, давит зевок в ладони, трёт лицо, прогоняя остатки сна. Так и застывает, привычно прячась.       — Дань, — зовёт Лёва, несильно дёргая за падаванскую косичку, прося обратить на себя внимание. Садится рядом, совсем близко. — Мы же переживаем все. И скучаем. Я скучаю. Ты чего закрылся от нас, а?       — Да не знаю, Лёв, — выходит вымученно, устало. — С тех пор, как Макс вернулся, всё кажется нереальным каким-то. Неправильным. Может, у меня крыша едет.       — Разберёмся. И с крышей твоей разберёмся, и с нереальной реальностью. — Лёва ерошит волосы и целует его в макушку, целомудренно так, что в сжатых кулаках скрипит плед.       Дэну почему-то хочется истерить. Сжечь все картины или, может, порезать их огромным кухонным ножом, а за ними и выпотрошить себя. Заменить краску своей кровью. Может, после этого ему, наконец, полегчает. Может, проще уйти из этой реальности, чем пытаться с ней примириться, когда воспоминания накладываются одно на другое и уже перестаешь понимать, где правда, а где эта странная, пост-шахматная, неправильная жизнь.       Дэну хочется проклинать всех причастных за то, что дали ему увидеть и не дали забыть. Ему бы хотелось жить с одним таймлайном в голове, как остальные, не путаясь в событиях, не вызывая вопросов своими зависаниями у родителей.       — А? — вздрагивает Дэн, когда получает тычок в бок. — Блин, прости, я сейчас вообще не…       Вообще не что? Не можешь фокусироваться ни на чём? Не можешь существовать? Вообще не уверен, что теперь ты — это ты, настоящий, живой, реальный? Что твоё тело не осталось бездыханно валяться во дворе Белорусского вокзала?       Крепкая ладонь опускается на плечо, сжимает так правильно и тепло, что в жизнь возвращаются краски.       — Пойдём прогуляемся? — Лёва подбородком кивает в сторону окна, где за светлыми шторами, не особо спасающими от льющегося с улицы света, проглядывались рыжие закатные лучи. — Мама твоя сказала, что ты из дома не выходил давно.       Он, неожиданно для самого себя, соглашается. Собирается быстро, Лёва даже шутит что-то про горящую спичку. И, продолжая совершать неожиданные вещи, лишь бы на пару минут забыться и не думать об удушающей серости, он хватает Лёву за руку.       — Только не отпускай меня, ладно?       — Не отпущу. — и то, что вкладывает в это обещание Лёва, ощутимо связывает их красной нитью. Он крепче сжимает ладонь, позволяет вести себя в сторону парка, слушает доклад о происходящем в жизнях друзей.       Августовское солнце путается у Лёвы в волосах, подсвечивает веснушки на лбу и щеках, и Дэну вдруг хочется коснуться их, провести пальцами, соединить в несуществующие созвездия. Мысль отрезвляет, он промаргивается и, даже если Лёва и замечает, то смахивает это на его хреново-залипательное состояние.       Дэн, наверное, этим пользуется слишком нагло. Рассматривает Лёву так, будто видит впервые. Тот продолжает болтать — новостей, оказывается, куча, и должно быть стыдно, что Дэн слушает их вполуха. Слушает голос, но информацию не обрабатывает, не особо получается.       — Всё в порядке? — спрашивает Лёва, проводя большим пальцем по его. Руку так и не отпустил, как обещал. — Вату будешь?       — Не, я сладкое сейчас вообще не могу… — и почти не врёт. Эта странная чёрно-белость залезла во все уголки его жизни, и даже еду он теперь мог есть только пресную, практически безвкусную.       — А что хочешь? — они заходят глубже в парк, ещё немного и пройдут все торговые лавки, потом взять ничего не получится.       «Поцеловать тебя хочу», — вдруг думается ему. От мысли, осознания, он на секунду замирает. Смотрит на Лёву, внимательно и цепко. Мысль не проходит, наоборот, только укрепляется в голове, пускает корни в мозг. «Хочу как в тот раз. И навсегда».       В «тот раз» перегар чувствуется с самой лестничной клетки. Дверь открывается раза в три дольше обычного и, возможно, так и остаётся открытой, когда Лёва, покачиваясь, заходит в гостиную. Дэн, читающий новеллизацию «Мести ситхов», даже откладывает книгу от удивления, и хочет подорваться с дивана, чтобы помочь ему добраться до кровати.       — Да-аня! — пьяно и радостно заявляет Лёва и падает на него сверху. — Данечка-а.       — Уф, раздавишь же. — возмущается Дэн, хотя на самом деле дискомфорта не ощущает. Даже в пьяном угаре Лёва умудряется и аккуратно приземлиться, и распределить вес на руки, чтобы ненароком действительно его не раздавить.       Лёва был тем самым человеком, который, напившись, становился невыносимо любвеобильным и ласковым, и жертвой его любви, чаще всего, был Дэн. Обычно это были медвежьи объятия, из которых невозможно выбраться, но в тот раз он решил зайти дальше. Или алкоголь решил всё за него.       Он его целует. Или, скорее, вылизывает, как скучавший по хозяину ласковый пёс. Вся щека и открытый участок шеи покрывается мокрыми поцелуями, шепчущее «Да-аня» щекочет кожу и всё это вызывает какую-то до боли щемящую нежность.       — Оставайся здесь, а? — он поднимается на локтях, смотрит расфокусировано-пьяно. — Like, forever.       — Форевер не обещаю, но сейчас никуда не смогу уйти точно, — отшучивается Дэн, гладя его по голове. — Ты ж меня придавил и не отпустишь.       Ответ теряется в подушке, но он расшифровывает в этом звуке «не отпущу». Они так и засыпают на диване в гостиной, и больше никогда об этом не говорят. Лёва, наверное, ничего и не запомнил.       «Хочется этого твоего forever».       — Ничего. Давай дальше пойдём? — он неуверенно улыбается, сбрасывая оцепенение. — Что ты, говоришь, там у Ники?       Они идут дальше, у Лёвы получается его расшевелить — Дэн рассказывает о картинах, о том, чем занимался, пока изолировался от друзей, даже пытается объяснить свой шахматный ПТСР. На рассказе о шахматах он замолкает, проваливаясь в бездну воспоминаний. В молчании проходит бесконечно много времени — или он просто не заметил за болтовнёй, как оно пролетело — и парк, обычно приветливый, яркий и шумный, кажется глоткой опасного зверя. Последние солнечные лучи скрылись за листьями деревьев, погрузив их в полумрак. Ещё шаг, и темнота поглотит их обоих и пережуёт вместе с костями.       — Лёв, — тихо зовёт Дэн, как-то неловко тянет его за руку, останавливается рядом с ярко цветущей клумбой календулы. Чувствует, как горят его уши. — Поцелуй меня. Пожалуйста.       Он послушно целует. В кончик носа, отчего Дэн смешно морщится. Хочет возмутиться — просил не об этом, но не успевает. Лёва отпускает руку, только для того, чтобы взять его лицо в ладони. Целует мягко, но настойчиво, и так правильно. И никаких клишированных странных ощущений, вроде бабочек в животе, которые обещают в любовных романах. Только привычная, греющая душу нежность. Дэн, отвечая, желая быть ещё ближе, кончиками пальцев касается ладоней на щеках, ведёт ими по запястьям, крепче цепляется за плечи. Делает шаг вперёд, чтобы тело к телу, чтобы поднявшийся ветер не мог украсть тепло, предназначенное только им двоим.       — Поехали к тебе? Я останусь.       — Like, forever? — с надеждой спрашивает Лёва.       Вместо ответа Дэн целует его сам.       В парке зажигаются фонари.