Режим рабочего трафика

-Я не поняла... Вы что себе позволяете? Хватит уже чесать репу. И хватит таращиться. Всё вы понимаете. -Вы вообще знаете, где вы находитесь? В учебных заведениях подобное поведение не просто непозволительно, а... Непозволительно. Да что вы пизди́те. Тупая старая карга. -Раиса, ты знаешь, кто это сделал? Ты молчишь. -Пусть тот, кто это сделал, встанет и признается прямо сейчас. Я не начну урок, пока никто не признается. Я знаю, кто это сделал. Ты знаешь, кто это сделал. Каждый, кто сейчас просиживает юбки и штаны в этом кабинете, знает, кто это сделал. Я готова клясться собственной жизнью, жизнью мамы и папы – обвешанная бусами старая карга Галина Алексеевна знает, кто это сделал. Может быть, она даже видела его у доски на перемене. Всё может быть. Но твоей жизнью я клясться никогда не буду. Многие одноклассники пытаются строить вид, будто им хоть капельку стыдно за произошедшее, и тупят взгляды в парты – на ошмёточные следы чернил и содранную поверхность дерева. Я не собираюсь ничего строить, поэтому кошу взгляд влево – к тебе. Тебе не больно. Тебе не обидно и не страшно. Ты разве что слегка недовольна – царапаешь ногтями пальцы другой руки, чуть сводишь брови к переносице. Разумеется. Кому такое может понравиться? Внезапно я осознаю́, что не знаю, что́ ощущала бы, если бы кто-то написал на доске или на стене нечто подобное про меня. Я пытаюсь представить, что на доске передо мной выведено «Денисова – вафлистка», но картинка в моей голове не складывается и не клеится. Я чувствую себя так, будто пытаюсь скрепить друг с другом кусочки паззлов из разных наборов. Они не держатся, у меня в руках рассыпается вся конструкция. Карга, как я и ожидала, после неудачной попытки пристыдить провинившегося начинает урок. Гул от болтовни одноклассников постепенно становится всё громче. Я не выдерживаю. Наклоняюсь к тебе и говорю: -Хочешь, я... -Нет. Когда я начала говорить тебе это, я не знала точно, что именно я хочу тебе предложить. Вернее, я-то знаю: я хотела предложить тебе всё, что угодно. Всё, что ты захочешь. Ты могла бы обратиться ко мне с любой просьбой, и я бы выполнила твоё желание. Я согласилась бы на всё. Насколько трудно и опасно будет это исполнять – для меня уже давно не приоритет. Ты хочешь, я осуществляю. Вот приоритет. Только ты ничего от меня не хочешь. Своим «нет» ты избавляешь меня от нужды что-то выдумывать и облачать мои желания, когда мне нужно будет их озвучить, в нечто более адекватное и приемлемое. И тем самым обрубаешь мне на корню всё. Я желаю ещё сильнее приблизиться к тебе. Ты не даёшь моему желанию даже права на жалкое существование. Ты не позволяешь мне помочь тебе, не разрешаешь сделать тебе лучше. Ты тихо и твёрдо отвечаешь мне «нет», даже не желаешь слушать, что именно я хочу предложить. Наверное, ты говоришь так, потому что думаешь, что сейчас не одобришь ни одну мою идею; ни от одного моего действия тебе не станет легче. Я не буду расстраиваться из-за этого. Мне хотелось бы верить, что ты беспокоишься обо мне – не хочешь, чтобы я ввязалась в скандал или драку. Думаешь, что справишься со всем сама. Хочешь отгородить меня от проблем и разборок. Эта идея греет меня, хоть ты и не хочешь сейчас разговаривать со мной. Ты не хочешь, чтобы мне было больно и плохо. Я позволяю себе погрузиться в эту мысль. В этой мысли приятно. В ней уютно и хорошо. Галина Алексеевна возникает неподалёку, и я в спешке начинаю переписывать пример с доски.

***

Ночью мне снится сон, что я убила его. Просто убила, совсем не думая о том, что я делаю. Мои руки были в крови до локтей, но твои слёзы беспокоили меня намного сильнее. Меня саму почти до смерти напугал твой ужас и твой крик «Зачем ты это сделала?!». Я пыталась объясниться, но ты не слушала меня - только плакала и кричала, что меня посадят в колонию. В какой-то момент я подскочила на кровати, пытаясь выпутаться из одеяла. Одежда прилипла к моему телу. Я включила свет и посмотрела на свои руки. Ничего. Всё как обычно, разве что складка простыни отпечаталась полоской на запястье. Я медленно жую на кухне бутерброды, потом так же медленно курю на балконе. Примерно в таком темпе проходят оба моих выходных. К вечеру воскресенья я с горечью осознаю, что дальше, наверное, будет только хуже.

***

-Слышь, Райка! У тебя сзади юбка задралась и всё видно! Я восхищаюсь тем, с каким спокойным видом ты пропускаешь мимо ушей эти слова. Если бы мне сказали подобное, я бы не удержалась – начала бы вертеть головой и осматривать себя на предмет выглядывающих трусов. Мало ли. А вдруг это не шутка? Конечно, у тебя ничего не задралось. Но мне становится так противно и тошно от выражения его лица. От этой мерзкой, гадкой ухмылки. Я представляю себе, что он правда умер. И я ничего не чувствую. Если такое действительно произошло бы, мне было бы ни капельки не жаль. Он мразь, сволочь и гнида. Он решил, что если он хочет с тобой встречаться, то вы непременно будете парой просто потому, что он так захотел. Не получив желаемого, он начал пытаться распускать про тебя отвратительные слухи. К счастью, никто в это не верил. Но я уже совсем потеряла надежду на то, что он когда-нибудь уймётся. Я ненавижу его потому, что он вздумал, что имеет право так с тобой обращаться. Но ещё – на небольшую долю – из-за зависти. Я завидую тому, что он может не скрывать свою заинтересованность в тебе, и ему за это ничего не будет. А стоит мне дольше положенного задержать голову у тебя на плече, когда я обнимаю тебя – к надписи «Некрецкая – вафлистка» может добавиться ещё что-нибудь похуже. Я зову тебя. -Подождёшь меня после седьмого? Пиздец как курить хочется. Ты отрываешься от учебника, киваешь с улыбкой, и мне становится больно. Потому что ты, наверное, думаешь обо мне как о хорошем человеке. Потому что ты ничего не понимаешь. Мне везёт – удаётся выловить его в раздевалке, пока все стремятся поскорее свалить. Он тоже порывается протиснуться между мной и косяком железной дверцы, но я останавливаю его и прошу подождать. Постепенно раздевалка пустеет, и мы остаёмся одни. Он допытывается у меня, что мне от него нужно. Пренебрежительного взгляда, которым он при этом по мне проходится, достаточно, чтобы во мне вскипела злость.

***

Может быть, когда-то давно я полагала, что знаю о себе очень много. Если я действительно думала такое, то сейчас я поняла, что ошибалась. Потому что если бы не то, что происходит со мной сейчас, я никогда в жизни не узнала бы, что способна испытывать такую подрывающую, животную ярость. Ярость, которая наполняет меня по-настоящему нечеловеческой силой, туманит мне сознание и заталкивает жалкие остатки моей рассудительности куда-то далеко и глубоко. Я иду по пустому заднему двору школы и осматриваю свои руки сквозь присохшую кровь с опаской, сильно сомневаясь, что мои пальцы остались целыми. Вдруг руки, только что задерживавшие моё внимание, будто бы перестают болеть и становятся чем-то совсем неважным. Потому что возле запасного выхода из здания я вижу тебя. Я иду к тебе, смотрю в твоё лицо. Ты поднимаешь взгляд и пугаешься. Возможно, ты не хочешь, чтобы я это поняла, но я узнаю́ твой испуг по трогательно приоткрытым губам и так же трогательно вскинутым бровям. В шестом классе ты рассказывала, как классно выщипывать брови. Увидев мой разинутый рот, рассмеялась и объяснила, что сделать коррекцию бровей не означает выдернуть себе все брови. Я всё равно почти ничего не поняла. На следующий день твои брови стали тоньше, а по скуле было размазано что-то бежевое. Твоей маме не понравился твой новый образ, и она начала кричать. Ты показала ей средний палец, и она тебя ударила. Сейчас ты делаешь шаг в мою сторону – мы, вроде, ещё никогда не были так близко, потому что я ощущаю своим лицом твоё дыхание. -Валя. Что это такое? Я смеюсь. И тут же замолкаю. Мне стыдно. Потому что тебе страшно за меня. -Ну... Так получилось. Ты заправляешь за уши мои растрепавшиеся волосы, мягко касаешься пальцами щёк. Я пытаюсь понять, что́ ты так внимательно разглядываешь у меня во рту, а потом ты проводишь кончиками пальцев по моей нижней губе, и я вижу кровь на твоей руке. Ты быстро трёшь руку о свою одежду, потом возвращаешь её к моим губам. Слегка приседаешь, чтобы твои глаза были на уровне моего рта. Отодвигаешь пальцем мою нижнюю губу – настолько осторожно, что у меня что-то обрывается внутри. -Все целые, – говорю я. -Что? -Зубы. Наверное, я далеко не лучшая подруга для такой, как ты. Потому что ты беспокоишься обо мне, переживаешь из-за того, что я дралась. Ты жалеешь меня. А я жалею о том, что сказала тебе «все целые», ведь если бы я не сделала этого, то большой палец твоей руки дольше находился бы между моих губ. Пьянящая, лишающая сознательности ярость уже несколько минут как прошла. Но испарившийся рассудок так почему-то ко мне и не вернулся. Может быть, из-за этого я целую тебя. Со мной сейчас явно что-то не так. Совсем съехала с рельсов - как говорят наши одноклассники про учителей, которые для выполнения доклада «запихивают их в группу к каким-то ебланам». Приближаясь к твоему лицу, я была почти уверена в том, что я совершенно не в себе. Это не так, потому что уже после короткого поцелуя я думаю: не стоило этого делать. У меня же кровь на лице и на губах, тебе, наверное, неприятно. И не имеет значения, насколько приятно мне. Но стоит мне оторваться от тебя, как ты прижимаешь меня к себе и целуешь сама. Я приподнимаюсь на носках, чтобы тебе не приходилось надо мной склоняться. И чувствую себя так, будто сейчас у меня сорвало какой-нибудь предохранитель, и теперь я совсем без тормозов. Я думаю: я умру. От того, как сбилось моё дыхание. Как часто стучит моё сердце, как слабеют ноги и спина. Мне всё ещё неудобно перед тобой за то, что я пачкаю твоё лицо кровью со своих губ. Но ты ведёшь себя так, будто тебе действительно всё равно на это. Я думаю о том, что если ты целуешь меня с таким желанием и такой чувственностью, значит, эти желания и чувства вызываю я. Ты любишь меня. И от этой мысли меня разбивает и размазывает сильнее всего. Если бы мы были в каком-нибудь другом, более подходящем для этого месте, я бы всерьёз задумалась о том, что хочу заняться с тобой тем, за что девушек обзывают словами на букву «ш». Я и сейчас думаю об этом, но стараюсь гнать эти мысли подальше. Всё равно мы сейчас на улице, и мне не следует лишний раз распаляться. Это так неосмотрительно и так безрассудно. Но как же этого хочется. -Что ты сделала? Валя, ответь мне. Пожалуйста. Мы уже не целуемся, но ты всё ещё меня держишь. Я постепенно успокаиваюсь. Затем напрягаюсь. Мне в любом случае придётся объясняться перед тобой и не только перед тобой. -А как ты думаешь? Я не хотела, чтобы это прозвучало грубо или язвительно, но я уже сказала то, что сказала. Я всего лишь хотела ответить так, чтобы не пришлось называть тебе то, что́ я сделала несколько минут назад. Я боюсь, что мой тон тебя расстроит или обидит. К моему облегчению, ты не меняешься в лице и только вздыхаешь. -Зачем ты это сделала? Я дёргаюсь, вспоминая сон. Я не знаю. Я ничего не знаю, не хочу ни о чём думать и искать причины. -Я тебя люблю. Это всё, на что меня хватает. Вскоре у меня определённо будут серьёзные проблемы. Но сейчас – особенно с твоим тихим «я тебя тоже» и пятью короткими выдохами в моё ухо на пять слогов фразы – на это как-то до пизды.