На краю нити

Токио – Окинава. Токио – Чикаго. Токио – Пекин. Табло перелистывает рейсы, как страницы книги, которую он больше не хочет дочитывать. Он стоял, сжав в потных ладонях документы, слишком крепко, но от этого зависило всё. Ноги стучат по холодному полу, а сердце мечется в груди, словно птица, запертая в клетке. «Дорогие пассажиры рейса Japan Airlines 915 до Окинавы, посадка начинается. Пожалуйста, пройдите к стойке регистрации». Голос из динамика звучит слишком спокойно. Никто не знает и не понимает, этот рейс не просто поездка, а единственный путь не оглядываться назад. Снаружи снег. Густой, затянувшийся как молчание между двумя, кто больше не говорит друг с другом. Они не разговаривали уже несколько лет. Токио растворяется за стеклом, как его прошлое. Вчера ему исполнилось двадцать один. Совершеннолетие. Новый этап. Хотя по ощущениям, просто ещё один день, исписанный чужими ошибками. Подарков не было, только осознание: с этого момента все меняется. Где-то под кожей, там, где с рождения было родимое пятно, пульсировало глухо. Память тела и души говорила: остановись. Но разум твердо говорил слово нет. Он помнил взгляд того, кто однажды был важнее всего. Взгляд, от которого внутри что-то умерло. Не приближайся к моему младшему брату демон Родственные души? Ха. Кто-то их ищет, он давно перестал. Он выбрал уйти. Он не хотел проживать ещё одну жизнь с этим грузом. Болью. Презрением, которое тот не постеснялся показать. Пусть теперь остаётся с этим сам. В горле пересохло. Мысль зажглась и в конце концов сгорела до угольков: «Да пошло всё к чёрту». Он готовился. Долго. Тихо. Никто не поймёт сразу. Только табло сменит строку. Только кресло останется пустым. Только самолёт скроется в метели. А он, начнёт заново. Где его не знаю, где можно молчать без объяснений, где он просто пассажир JL915. Он не знал, что будет дальше, но знал одно: он начнёт жить для себя. Без оглядки. Без чужих ожиданий. Он найдёт своё дело, то, от чего замирают пальцы, расстворяется каша в голове и тело движется. Он не будет одинок, даже если судьба распишет иное, он выберет сам, куда идти. В руках, лишь ручная кладь, зачем нужен чемодан. Ничего, кроме самого необходимого. Он хотел лёгкости. Готов был идти налегке, будто сбрасывая старую кожу. Впереди его уже ждал он — Майто Шин, старший брат Майто Гая. Весёлый, прямолинейный, с вечно мятой спортивной сумкой через плечо и озорным взглядом, который обещал: «Всё будет круто». Шин махал ему рукой, и эти размахи вытаскивали из прошлого. Он улыбнулся. Впервые за последние недели, по-настоящему. Вдохнул так глубоко, как будто впуская в грудь не только воздух, но и свободу. Наконец-то. И сделал шаг, потом второй, третий. Навстречу тому, кто остался рядом, кто стал его якорем, его горизонтом. Через два часа они будут в Окинаве..А потом, рейс на Гонконг. Ещё дальше. Пока не исчезнут следы, пока не заживёт сердце.

***

В их мире, когда встречаешь свою родственную душу, приходит воспоминание, вспышкой, ударом, целой прошедшей жизнью. Считается, это дар. Озарение. Чтобы быстрее найти свою родственную душу, потянуться рукой, судьбой, душой. Но то, что он вспомнил, было не чудом, а проклятием. Война. Долг. Второй сын. Второй наследник. Воин. Белый демон. Убийца. Он прожил ту жизнь с оружием в руке и пеплом на губах. Он не просил её вспоминать. И уж точно не хотел возвращения той боли. А самое горькое, то, что его родственная душа оказалась человеком из клана, с которым его клан веками был враждебно переплетён. Созданный самой судьбой, этот союз должен был бы стать светом, примирением. По всем древним писаниям его партнёр должен был узнать его, потянуться, принять, полюбить. Но всё пошло не так. Он подружился со старшим братом, а на него, посмотрел, как на чужака, как на угрозу. Его взгляд, колючая неприязнь, скованность, а может даже отторжение. С годами становилось только хуже. Они взрослели, расходились, словно планеты, чьи орбиты больше не пересекаются. А он… он тянулся. Тянулся из последних сил. Пытался быть рядом. Пытался быть нужным. Но всё ломалось, мчалось в пропасть. Были ещё идеи брата: о мире, о новой деревне, о союзе. Правда в том, что он искренне хотел мира. Правда пытался. Переговоры, шаги навстречу, но Изуна…та битва… Он помнит этот миг до мельчайших деталей. Удар. Реакция. Хирайшин. Он скорректировал движение меча, хотел только задеть плечо, но попал близко к сердцу. А потом начался хаос. Крики. Кровь. Жгучая ненависть. Больно? Ха. Да, больно. Но ещё больнее было довериться, протянуться, как ребёнок к тёплой руке, и быть отброшенным, ненужным. Ещё страшнее, когда после доверия тебе вырвали душу, обозвали демоном и украли всё. Всё, что касалось его кланов, его сути. В этой жизни, когда они впервые встретились, ему было всего десять, ребёнок, ещё веривший в добро и чудеса. Рождество. Дом стоял в глубине тихого района, построенный по старым традициям, с деревянными балками, раздвижными бумажными дверями, что мягко рассеивали свет, и тонкими занавесками, колыхавшимися от зимнего ветра. Внутри пахло свежей древесиной и лёгкой дымкой благовоний, сосновой хвои и жасмина. Тонкий скрип татами под ногами наполнял тишину, матушка говорила в такие моменты, что это живое дыхание дома. Отец решил отметить сразу два события, удачное завершение сделки с влиятельным союзником, Таджимой Учихой, и светлый праздник Рождества, который в их доме был скорее поводом собраться вместе, чем религиозным торжеством. Он лично пригласил Учиху и его семью, чтобы укрепить узы, а дом наполнился голосами, тихим смехом, звоном фарфоровых чашек, шорохом дорогих тканей и тонким ароматом духов. Он, ещё ребёнок, спешил через просторный главный холл, высокий потолок, украшенный деревянными балками, казался бесконечным, а по краям мягко подсвечивали бумажные фонарики. В руках он нёс хрупкую коробку с рождественскими украшениями, которые бережно велела принести мать. Его пальцы слегка дрожали, он боялся уронить стеклянные шары, хранящие в себе частички света, памяти семьи. И в этот самый момент двери распахнулись. Он появился. Мадара Учиха со своей семьёй. Чёрный, на ощущения как бархат ночи, ворох волос падал на плечи. И глаза, глубокие, таящие в себе таинственную смешинку, которую мог увидеть лишь тот, кто дотошным до неуместности. Ему было двенадцать. И в этот миг, когда их взгляды встретились, время остановилось. Он застыл, прижимая к груди коробку, украшения чуть не выскользнули из рук. Сердце ударило так сильно, что боль отозвалась в горле, затуманив взгляд. Он узнал. О родственных душах он читал, слушая с затаённым дыханием рассказы отца о встрече с матерью, о том, как всё внутри встало на свои места. Он ждал этого момента, так сильно верил в него. И вот она, искра, сияющая и искрящая фейрверком. Мир на мгновение стал тихим, наполненным светом. Но следующая секунда разбила всё. Они вспомнили прошлую жизнь. Узнали. Поняли. Мадара посмотрел, нет, взглянул, так, он вдруг вспомнил, как это когда в кожу входит холодный нож. Взгляд был резок, холоден и полон презрения. Смотрел тот тогда, будто он увидел перед собой не мальчика, а чудовище. Бусины чёрных глаз окинули его с головы до ног, жестко. Он не ожидал. Стоял растерянный, всё ещё прижимая к груди коробку с украшениями.Тем временем в холл вошли остальные гости, громко хохоча. Пожимали ему руки, улыбались. Он даже улыбнуться не смог, потому что всё внутри заледенело. Жизнь в прошлом была ужасна, но сейчас… он никого не трогал, все были живы. За что с ним так? Он хотел поверить, может, всё ошибка. Когда взрослые ушли говорить, он хотел подойти к Мадаре, дотронуться, сказать хоть что-то. Он был застенчив и слаб, но братья, старший и младшие, любили и защищали его. Но рука не дотянулась. Мадара резко отвернулся, оттолкнул его, словно прикосновение было ядом. Сквозь зубы, чтобы никто не услышал, прошипел: — Не трогай меня, демон. И на братьев моих не смотри. Он отшатнулся. В груди стало горько. В душу его тогда точно положили тяжёлый камень, а может плевок. Позже Хаширама нашёл его на кухне, спрятавшегося между шкафами, со слезами на глазах. — Кто тебя обидел? — тихо спросил он, голос дрожал от гнева и боли. — Скажи. Я разберусь. Но он промолчал.

***

Жизнь дальше для него превратилась в невыносимое испытание. Мадара словно нарочно приходил всё чаще, заходил к ним домой, всё больше общался со старшим братом, увлекал младших. Но за его спиной, когда никто не видел, на него смотрели словно волком. Он молчал, пряча боль в сердце, особенно там, где красовалась метка. Он всё больше замыкался в себе, уходил в учёбу и спорт, иногда выбирался в походы, лишь бы не сидеть дома. Итама и Каварама не понимали, они плакали, когда он уходил, топали ногами от обиды. Но он не мог остаться. Родители тревожились, но не могли помочь. В тринадцать лет, уже в средней школе, он оказался в одном классе с Изуной Учихой. Изуна был яркой пташкой, заводилой класса, душой компании, в то время как он, тихо сидел в углу, стал старостой, и всё больше погружался в книги. Возможно, сначала он хотел подружиться с Изуной, или хотя бы просто быть приятным человеком. Но почему всё всегда должно было случаться именно с Изуной? Они подрались, и виновным сделали его. Хотя он не начал, даже руки не поднял. Его загнали на заднем дворе. Он защищался. В какой-то момент Изуна подскользнулся, упал и поцарапал себе лицо. В тот день лил дождь. Он шёл домой после всей этой стычки. Он не сразу заметил фигуру, стоявшую у перекрёстка. Мадара. Тот шагнул вперёд, как большая страшная тень, и мгновенно зажал его между собой и бетонной стеной, и был похож на голодную собаку, поймавшая дичь. Он попытался отстраниться, сперва не получилось. Грудь сжалась. Затем. Мгновенно, удар. Щека взорвалась болью, голова резко дёрнулась вбок, глаза заслезились от шока и унижения. На секунду в ушах зазвенело, но он не остался в стороне. Он оттолкнул его всеми силами, ладони врезались в грудь Мадары. Тот отшатнулся, пошатнулся, резко выдохнул. И момент. Один-единственный. Он рванул прочь. Зонт выскользнул из рук, остался валяться на земле, под дождём, чёрный, как пятно. Он бежал, не разбирая дороги, сбивая дыхание, спотыкаясь о собственные шаги. Сердце вырывалось из груди, дыхание рвалось хрипами, горло сводило. Казалос его сейчас вывернет от боли, от страха, от того, как сильно всё внутри сжималось. А по лицу, сквозь дождь, текли слёзы. Слёзы злости. Слёзы несправедливости. Он ведь не виноват! Он другой в этой жизни. Он не сделал ничего. Ни тогда, ни сейчас. В прошлом, если бы не защищался, он бы умер! Почему же его наказывают? Он не пошёл домо, повернул в другую сторону, к тёте, к Тоуке. Убежал, спрятался у неё, сжавшись в углу. Она только вздыхала, устало, понимая слишком многое, чтобы расспрашивать. И, кажется, тогда он впервые подумал по-настоящему: Я не хочу так жить. Там, в тепле чужой квартиры, среди запаха старых книг и ванильного мыла, его сердце вдруг болезненно сжалось, так, что потемнело в глазах. Ему вызвали скорую. Он не должен был бегать, сердце слабое с рождения. Но в тот момент он просто бежал от всего, от мира, от себя. С тех пор он стал чужим, даже для своих. Он почти перестал говорить, ушёл с головой в учёбу, прятался за задачами и страницами. На ужины приходил поздно, под хмурый взгляд отца и встревоженные глаза матери, братьев. Он не смотрел им в глаза, не мог. Когда видел Мадару, скалился, бросал взгляды, острые, как заточенные ножи его отца. Прошло несколько месяцев, и однажды он заметил, у Мадары на лице красовался огромный синяк. А Хаширама молчал, ходил весь в себе, мрачный, как грозовая туча. Он не стал в это вникать. Не мог. Он тонул в собственных мыслях, в своей тяжести, в невыносимом «почему». И не заметил, как в тёмных бусинах, в глазах, что прежде были холодны, на миг дрогнуло что-то странное. Тень сомнения. Взгляд, которого он так ждал, но уже не хотел видеть.

***

С Майто Шином он познакомился в университете. Тогда Шин был уже звездой, дзюдоист, спортсмен, сильный, яркий, из тех, кто кажется недосягаемым. Он принадлежал к большой лиге, уверенный, искренний, щедрый на смех, силу и душевные разговоры. И ходил за ним, сияя, будто солнце. Настоящий золотой ретривер в теле чемпиона. Знакомство вышло по-настоящему смехотворным. Шина назначили организатором какого-то университетского мероприятия, а он, в панике, запыхавшись, носился по коридорам, сжимая в руках ворох бумаг, документов и яркий флаеров. И, конечно, врезался в него, лбом, как в стену, с размаху. Бумаги взлетели вверх, осыпав пол. Шин, округлив глаза, тут же начал слезно извиняться, едва не на колени падая, особенно когда понял, что по собственной глупости затоптал половину документов. — Я идиот! — выдохнул он. И, странным образом, в этом было столько чистоты и растерянного добра, что вместо злости хотелось только засмеяться. Так и подружились. Он вспоминал это с нежностью, как впервые почувствовал лёгкость рядом с другим человеком. Шин оказался тем редким, кто не спрашивал лишнего и не копался в ранах. Он просто был рядом. А его смех был похож на лай соседкой собаки Ямато, которую он любил гладить — заразительный, звонкий, по-настоящему живой. Кажется, сердце, которое годами кровоточило, вдруг стало тише. Зажило. Он начал забывать Мадару Учиху. Ходил с Шином на пары, вместе зависали в караоке-барах, валялись на полу библиотеки, пока тот корпел над лекциями, или гуляли в парке, споря о вкусах сладостей, жанров музыке и ужастиков. Он снова улыбался, по-настоящему. Майто никогда не оставлял его одного, знал, как распознать боль, даже если она пряталась за маской. Иногда приносил горячий чай, иногда, дурацкие мемы, а иногда, показывал фото младшего брата, с той же сияющей гордостью, с какой кто-то показывает щенка. Он стал для него настолько близким, что временами хотелось просто положить голову ему на плечо… и вздохнуть. Тихо. С благодарностью. Может, именно поэтому однажды он решился, поделился своей идеей. Тем, что держал в себе. И Шин не оттолкнул, только кивнул, тепло, по-майтовски, будто говорил: Я рядом. Я слушаю. И приму всё, что ты скажешь.

***

— Эй, Тобирама, приём! — голос Шина прорезал поток мыслей, выдернув его из воспоминаний. Он моргнул, вернулся в реальность и посмотрел на Шина, который сидел рядом, с телефоном в руках, что-то быстро набирая. Его пальцы стучали по экрану с привычной ловкостью, а на лице сияла широкая, по-детски открытая улыбка. Самолёт вот-вот должен был взлететь. За иллюминатором, чистое, выстуженное небо, снег, наконец, прекратился. — Ты... — Шин немного замялся, ссутулился, пряча самого себя в плотной толстовке. — Прости, что спрашиваю, но ты точно не пожалеешь? Он выглядел таким скукоженным, как испуганный кальмар, что Тобирама не сдержался и тихо усмехнулся. Встряхнул головой, выдохнул. Он посмотрел на небо. Погода благоволила. Сердце, конечно, всё ещё болело, шрам не заживает сразу. Но он знал: жить рядом с тем, кто никогда не примет тебя целиком, значит каждый день терять себя по кусочку. И... зачем вообще любить того, кто смотрит сквозь тебя, как сквозь стекло? Он повернулся к Шину. В тёплых, тёмных глазах, беспокойство, и что-то ещё. Глубокое. То что не названно. Может, и не нужно искать родственную душу, если можно найти человека, который примет тебя, как друга, как брата, как близкого. Без чертовых условий. — Не волнуйся, — сказал он тихо, но твёрдо. — К тому же меня взяли на работу. Им нужен был такой крутой инженер, как я, — ухмыльнулся. — А у тебя там соревнование и контракт. Всё будет хорошо. — А твоя родственная... — Шин осёкся. — Прости, забей. — Знаешь, — Тобирама прикрыл глаза на миг. — Я думаю, не только мне должно быть волнительно. И пусть я буду эгоистом. Пусть дураком. Родителям всё равно отправится оповещение, чтобы не волновались. А он... пусть катится так далеко, чтобы глаза мои его не видели. — Хахах, вот это настрой! — засмеялся Шин. — Вот это ты даёшь, капитан. Тобирама тоже усмехнулся. Боль внутри не исчезла. Но стало легче. Шум турбин за окном начал нарастать. Самолёт готовился к взлёту. Где-то впереди, другая жизнь. Вот она свобода! И в этом кресле рядом, сидел человек, с которым не страшно, окунуться в нее.

***

— Мадара, стой! Крик сорвался с губ, оглушительный, надсадный. Брат и отец что-то кричали ему вслед, звали, останавливали, пытались вернуть, но он не слышал. Не мог слышать. Дурак. Дурак. Дурак! Он сжимал руль, как последний шанс, почти ломая пальцы. Сердце билось в горле, в висках, в рёбрах. Машина летела по улицам, как бешеная, сворачивая под острым углом, глотая перекрёстки и знаки. Он был таким идиотом. Таким слепым, упёртым, глухим. Всё видел глазами прошлого, криво, сквозь мутное стекло. Не слушал, не спрашивал, не верил. Жил обидой, страхом, яростью, а теперь мог потерять его. Снова и уже навсегда. Тобирама… Стыд сжигал изнутри. За детство. За школу. За всё. Особенно за тот удар. Изуна позже признался, почти дрожа: это я всё начал. Я виноват. Он защищался. И когда Тобирама исчез, когда пропал, Изуна плакал, в своей комнате, хотел найти его, извиниться. Отец и мать ругались долго, в голос. А когда узнал Хаширама, молча подошёл и ударил. Сильно. Так сильно, что в глазах потемнело. Так, что Мадара впервые захотел исчезнуть. А сегодня… сегодня утром родители Хаширамы нашли письмо. Их сын ушёл. Ушёл из дома. Просто, собрался и ушёл. Шум поднялся на весь район. Он не должен опоздать. Нет, нет, нет, только не сейчас… Он задыхался, шептал в панике: — Прости. Прости, Тобирама. Прости меня… Он бы упал на колени. Просил бы, долго, без гордости, без защиты. Готов был вывернуть душу наизнанку. Сделать всё. Только не уходи. Только не обрывай эту нить, прошу… Она горела под сердцем, алым огнё, знаком, памятью, раной. И кровоточила с каждым оборотом колеса. Он чувствовал: если опоздает, больше не будет шанса. Не будет «потом». Только пустота. И боль. И тишина, в которой уже никогда не отзовётся его имя.