Белая Рать

«Здесь, под покровом небес / Мы родились… Здесь, в окоеме снегов / Выросли мы. / …Все это наша земля! / Все это мы!» Концерт в Петербурге прошел как в тумане. Восторг толпы, крики на ломаном английском и корейском, море света. Но за окном автобуса, увозившего их от «культурной столицы», была Другая Россия. Та, о которой не пишут в путеводителях. Бескрайняя, заснеженная, с черными остовами берез на фоне серого неба. Та, где «дым деревень» пахнет углем и безнадегой. Автобус трясло по разбитой дороге все сильнее. Навигатор давно захлебнулся в помехах. Водитель-местный, Валера, хмуро бубнил: «Объезжаем, ремонт… Скоро свернем на тракт, короче будет». «Тракт» оказался ледяной колеей, уходящей в темноту тайги. Связь пропала. Первым забеспокоился Чан. Его лидерское чутье кричало об опасности. «Хёнджин, не открывай штору», — резко сказал он, видя, как артист тянется к стеклу. Снаружи мелькнули тусклые огни — не город, а скопление изб под тяжелыми шапками снега. На въезде — облупленная табличка: «Добро пожаловать в Серебряный Бор». Ни серебра, ни бора. Только убогие дома, пьяные рожи у гаража и… флаги. Черно-желто-белые. И символы, от которых кровь стыла в жилах: стилизованные коловраты, смешанные с православными крестами. «Нас точит семя орды, / Нас гнет ярмо басурман, / Но в наших венах кипит / Небо славян!» Автобус резко затормозил у полуразрушенного ДК. «Погреться, заправиться», — буркнул Валера, избегая взгляда Чана. Снаружи их уже ждали. Мужчины в тулупах и ватниках, с обветренными, жесткими лицами. Глаза — щелки, оценивающие. Как волки, учуявшие диковинную дичь. Холод впивался в кости, как иглы. Воздух пахнет дымом, водкой и чем-то звериным. Первым вышел Чан, пытаясь сохранить достоинство. «Здравствуйте. Мы заблудились. Нужна помощь, связь…» Его русский был коряв, но понятен. Ответил высокий, бородатый, с погонами какого-то «казачьего атамана» на плече. «Инородцы», — процедил он, окидывая группу взглядом, полным презрения. Взгляд задержался на Феликсе (слишком яркое лицо, волосы), на Хёнджине (слишком красиво), на Чанбине (слишком плотно, по-мужски), на их стильной, «ненашей» одежде. «Пидоры заморские», — громко бросил кто-то из толпы. Смешок. Ли Ноу, стоявший сзади, напрягся, как струна. Его кошачья чуткость уловила чистую, неразбавленную ненависть. «За бугром куют топоры, / Буйные головы сечь, / Но инородцам кольчугой звенит / Русская речь!» Их «пригласили» в ДК. Запах плесени и дешевого алкоголя. На сцене — икона в углу и знамя с коловратом. «Атаман» — представился как Святослав — устроил «допрос». Откуда? Зачем? Почему такие? Его люди окружали плотным кольцом. Дышали перегаром, тыкали пальцами. «У нас тут свои порядки, — голос Святослава был тихим, как скрип снега под ногой. — Земля наша. Русская. Чистая. А вы… скверна». Взгляд скользнул по Феликсу, остановился ниже пояса. «Такую красоту… жалко. Но очищать надо». Феликс побледнел, инстинктивно шагнув назад, прямо к Чанбину. Тот встал чуть впереди, сжав кулаки. «Не трогайте его», — рыкнул Чанбин по-английски. «О, говорящий! — засмеялся Святослав. — И горячий. Наших баб развлекать приехал, сука?» Удар. Быстрый, жестокий. Кулак кого-то из «соратников» впился в живот Чанбину. Тот согнулся, захлебываясь воздухом. Хёнджин вскрикнул. Чан бросился вперед — его схватили двое, скрутив руки за спину. «Святослав! Довольно!» — голос Валеры, но он звучал жалко. «Молчи, предатель. Завез падаль на нашу землю». Их разлучили. Заперли в подсобках ДК. Холодно. Темно. Воняет мышами и страхом. Феликса и Хёнджина — вместе. Чанбин, стонущий от боли, — с Чаном и Сынмином. Ли Ноу и АйЭн — в третьей. Джисон — где-то один. Его истерические всхлипы слышны сквозь стены. «Я хочу домой… О Боже, я хочу домой…» «Где по земле белым саваном стелется небо, / Где до огня километры нехоженых троп…» К Феликсу и Хёнджину пришли ночью. Трое. Пахло водкой и похотью. «Красивые… — один провел грязным пальцем по щеке Хёнджина. — Как девки». Хёнджин отпрянул, ударившись спиной о стену. «Не трогайте нас! Нас ищут! Вас накажут!» — голос Феликса дрожал, но звучал громко. «Накажут? — засмеялся второй, крупный, с татуировкой волка на шее. — Здесь мы закон. Здесь мы Белая рать. Никто не ищет вашего сорта». Его рука схватила Феликса за волосы, грубо притягивая. «Австралиец? Сучка заморская… Сейчас проверим, на что годишься». Хёнджин бросился на помощь — его отшвырнули так, что он ударился головой о печь. Темнота. Звон в ушах. Сквозь туман он видел, как двое держат Феликса, а третий лезет в его штаны, рыча что-то похабное. Феликс кричал. Нечеловечески. Хёнджин попытался встать — удар сапогом в ребра. Боль. Темнота. Последнее, что он слышал — рвущая душу мольба Феликса: «Стоп! Пожалуйста! Нет!» И хриплый смех. Чан не спал. Он слышал крики. Каждый звук впивался ножом. Он рвался к двери, но Сынмин, весь в слезах, держал его: «Chan-hyung, нельзя! Они убьют!» Чан видел страх в глазах младшего, видел боль Чанбина, который пытался дышать сквозь сжатые зубы. Бессилие душило. Он был лидером. И не мог защитить своих. Где-то рядом Ли Ноу методично бил кулаком в дверь, его обычно спокойное лицо искажено немой яростью. АйЭн плакал, прижавшись к нему. Джисона вытащили куда-то раньше. Его тихий плач сменился жуткой тишиной. Утром их вывели во двор. Снег слепил глаза. Феликс стоял, обхватив себя руками, трясясь. Его роскошные волосы были в снегу и грязи, на щеке — синяк, губа разбита. Взгляд — пустой, устремленный в никуда. Хёнджин, с окровавленной губой и подбитым глазом, пытался его прикрыть собой. В глазах Хёнджина — немой ужас и вина. Джисон сидел на снегу, обхватив колени, качался и что-то шептал. На рукаве его куртки — темное пятно. Не снег. «Как взнуздала Русь / Рукавами рек / Кочевой восток / В седлах запада…» Святослав вышел, поправляя погон. «Ну что, гости дорогие? Прочувствовали русское гостеприимство? — Он плюнул к ногам Чана. — Земля наша вас отвергла. Скверну надо счищать огнем». Он кивнул своим людям. «Осиновый Лог. Броня. Чтоб следов не было». Это был приговор. Лицо Чана стало каменным. Безысходность. Бежать? Куда? В тайгу? Босиком по снегу? Ли Ноу метнул взгляд на груду старых дров. Топор. Один шанс. Он встретился взглядом с Чаном. Микроскопическое кивнение. План. Безумный, самоубийственный. Но единственный. Хаос начался, когда Ли Ноу, движимый холодной яростью и отчаянием, выхватил топор из поленницы. Он не думал, он разрубал. Первый удар — по ближайшему, тянувшемуся к АйЭну. Крик. Кровь, алая на белом снегу. «БЕЖИМ!» — заревел Чан, толкая Сынмина и Джисона вперед, к забору. Схватил за руку оглушенного Феликса. Чанбин, превозмогая боль, бросился на Святослава, сбив его с ног. Хёнджин подхватил АйЭна. Бегство. Выстрелы свистели над головой. Крики: «Лови! Убей!». Они нырнули в чащу, за стволы вековых елей. Снег по колено. Легкие рвало на части. Сзади — погоня. Лай собак. «В синь Онеги да Ладоги, / В мед брусники да клевера, / В радость ливня и радуги / Окуни меня стать Севера.» Они бежали, не разбирая пути. Красота тайги — «синь Онеги», снежные шапки на ветвях, тишина — была теперь ловушкой. Каждый шорох — угроза. Каждый след — смерть. Феликс споткнулся, упал. Чан поднял его, неся почти на себе. Взгляд Феликса все еще был пустым, но в нем появился животный ужас. «Не останавливайся! Вперед!» — кричал Чан, его голос сорван. Они выбежали на замерзшую реку. Широкую, белоснежную. Идеальную мишень. «СТОЯТЬ!» — крик сзади. Святослав, с окровавленным плечом, и человек с ружьем. Выстрел. Чан почувствовал, как что-то горячее ударило его в бок. Он покачнулся. «HYUNG!» — закричал Сынмин. Ли Ноу развернулся, готовый броситься в последнюю атаку. Но тут — рев мотора. Из-за поворота реки на снегоходе мчался… Валера. Лицо перекошено страхом и решимостью. Он протаранил снегоходом человека с ружьем, выкрикивая: «Сюда! Быстро!». Они падали, карабкались, залезали в прицеп. Снегоход рванул вперед. Последние выстрелы провожали их вдогонку. Святослав стоял на льду, маленькая, но исполненная ненависти фигурка, и кричал им вслед что-то неразборчивое. Проклятие. Их нашли только через сутки. Валера вывез к трассе, вызвал «скорую» и скрылся. Больница. Полиция. Посольство. Официальная версия: «Нападение хулиганов. Пострадали туристы». Расследование? «Затруднено». Святослав и его «рать»? Испарились. Местные молчали. «Не видели, не слышали». Земля их. Русская. Чистая. Физические раны заживали. Перелом ребер у Чанбина. Контузия у Хёнджина. Пулевое ранение Чана — неопасное, но шрам останется. Джисон перестал говорить на неделю. АйЭн просыпался с криками. Сынмин замкнулся. Но самые страшные раны были внутри. Пустота в глазах Феликса. Тень невыразимого ужаса, которая не сходила с лица Хёнджина. Ли Ноу стал еще тише, но в его молчании теперь была стальная, опасная грань. И Чан… Чан смотрел на свою группу, своих детей, и видел, как что-то невинное, светлое в них навсегда погасло. Они прошли через ад «родной стороны». Они узнали, как «небо славян» может быть черным от ненависти. «Мне повезло видеть вечность за каждой минутой. / Жить до поры, свою кровь, обращая в слова. / …Упокой звезду / Несуразную.» Они улетели. Навсегда покидая Россию. В иллюминаторе проплывали бескрайние снега, тайга, реки. Красиво. Смертельно. Чан взял за руку Ли Ноу, сидевшего рядом. Пальцы Ли Ноу сжались в ответ, судорожно, почти больно. Молчание было громче слов. Они выжили. Но часть их осталась там, в Серебряном Бору. В «окоме снегов». Под белым саваном неба. Там, где «Белая рать» все еще правила бал. И где «инородцам кольчугой звенела русская речь». Их дом теперь был везде и нигде. А небо за иллюминатором, чистое и голубое, больше не казалось таким безмятежным. Оно хранило в себе отражение той, другой сини. Сини «Онеги да Ладоги», омытой кровью и болью. Сини, в которую их окунули насильно. Стать «Севера» оказалось вечностью льда и жестокости. И звезда их несуразная, яркая и чужая, едва не погасла в этом ледяном океане.