Коловрат

«Нас точит семя орды, / Нас гнет ярмо басурман…» Святослав водил лезвием ножа по щеке Чана. Кровь теплой струйкой стекала на снег у порога ДК. «Но в наших венах кипит / Небо славян!» Он плюнул Чану в лицо. «Ваше небо — гнилое. Ваша кровь — отрава. Мы — очистители.» Раздели догола. Загнали в неотапливаемый гараж. Металлические стеллажи, запах мазута и страха. Первым взяли Феликса. — Смотрите, — рычал Святослав, дергая Феликса за рыжие волосы, заставляя встать на колени перед тремя своими людьми. — Австралийская мразь. Рот её… слишком красив для пения. Пусть поет иначе. Один из них, с татуировкой волка на животе («Волкодав»), расстегнул ширинку. — Открой, сучка. Шире. Феликс зажмурился, трясясь. Удар кулаком в солнечное сплетение. Воздух вырвался хрипом. Рот рефлекторно открылся. — Нет! Пожалуй… — Ммф! «Волкодав» всадил ему в глотку. Глубоко, до рвотного спазма. Феликс захлебнулся, слезы хлынули градом. Слюна, сопли. — Глотай, шлюха! — рычал мужчина, двигая бедрами, вдавливая голову Феликса себе в пах. — Чисти глотку, инородка! Остальные смеялись. Святослав снимал на телефон. Хёнджин рванулся вперед — его повалили, прижали лицом к бетону. — Смотри, красавчик, — шипели ему в ухо. — Скоро твоя очередь. Будешь лизать, чем он кончит. Феликс давился, синел. Когда «Волкодав» кончил ему в горло, его вырвало спермой и желчью прямо на сапоги мужикам. Удар сапогом в ребра. Хохот. — Грязная тварь. Теперь — задницу подставляй. Чтоб не зазнавалась. Его перевернули лицом в лужу рвоты. Кто-то сплюнул на анус, грубо раздвинул ягодицы пальцами. — Сухо! — крикнул Святослав. — Размягчить! Бутылка с ледяной водой. Её горлышко с силой вставили в анус Феликсу. Он завизжал, дергаясь как под током. Лед резал слизистую. Вода хлестала внутрь. Потом — кулак в перчатке без пальцев, смазанный мазутом. — Расслабься, шалава! — разрыв. Кровь на перчатке. Дикий, нечеловеческий вопль Феликса. Потом вошел первый член. Грубо, до хруста. Феликс бился в истерике, но его держали. Второй — в рот. Он захлебывался, сперма, кровь, слезы. «За бугром куют топоры… Но инородцам кольчугой звенит / Русская речь!» Хёнджина привязали к столу в «комнате для допросов». На стене — коловрат, икона Николая Угодника и портрет Сталина. — Красивый, — Святослав провел костяшками по щеке Хёнджина. — Слишком. Красота — соблазн. Соблазн — грех. Грех надо выжечь. Один из «рати», тощий с безумными глазами («Жрец»), поднес к его паху паяльную лампу. — Нет! Боже, нет! — Хёнджин выл, дергая наручники. — Убейте лучше! — Убивать? — усмехнулся Святослав. — Ты — учебное пособие. Покажем твоим друзьям, что ждет красивого педераста. Горячий воздух опалил кожу. Хёнджин закричал. Потом — касание раскаленного жала к внутренней стороне бедра. Шипение мяса. Запах гари. Дикий вопль. Святослав зажал ему рот. — Тише, сука. Мешаешь священнодействовать. «Жрец» методично прижигал розовые шрамы от старых танцевальных травм на его ногах, живот, соски. Хёнджин бился в истерике. Потом его изнасиловали. Анально и орально, по очереди, пока он не потерял сознание от боли. Сперму и мочу с него не смывали — «метка скверны». Ли Ноу заставили смотреть. Связали, вставили распорку в рот, чтобы не закрывал глаза. — Смотри, — шептал ему на ухо Святослав, пока Хёнджина насиловали на столе. — Твой красавчик. Теперь он — грязная тряпка. Будешь лизать его вонючую жопу? Когда Ли Ноу попытался вырваться, ему сломали пальцы на руке. По одному. Хруст костей. Сдавленный стон. — Молодец, — похвалил Святослав. — Не ори. Значит, мужик. Но с педерастами дружил. Значит — тоже скот. Ли Ноу изнасиловали последним. Анально, с особой жестокостью, разрывая. Он не издал ни звука. Только смотрел в потолок пустыми глазами. Кровь текла по бедрам. Чана привязали к стулу в центре гаража. Заставили смотреть ВСЁ. На изнасилование Феликса. На пытки Хёнджина. На групповое изнасилование Ли Ноу. — Лидер, — шипел Святослав. — Смотри. Это твоя стая? Стая блядских шакалов. Ты их привел. Ты виноват. Когда Феликса насиловали в очередной раз, Чан не выдержал. Его вырвало. Потом — забился в истерике. — Прекратите! Убейте меня! Я всё сделаю! Пожалуйста! — Умрешь, — пообещал Святослав. — Но позже. Сначала — покаешься. К Чану подвели Сынмина и АйЭна. Мальчики плакали, их лица были в синяках. — Выбирай, — сказал Святослав, суя пистолет Чану в рот. — Кого из щенков пристрелить первым? Или… — Он кивнул на «Волкодава». — Отдашь младшенького нам? Может, понравится. Чан зарыдал. Бессилие и вина душили. Он видел пустые глаза Ли Ноу, слышал хрипы Феликса, чувствовал запах паленой плоти от Хёнджина. Его тело предало его — под адреналином и шоком у него встал. Святослав засмеялся. — Видишь? Твоя плоть рада. Ты — как они. Гниль. Джисона «Жрец» увел отдельно. В подвал. Там было темно, пахло землей и кровью. На стене — нарисован углем «ясный месяц». — Пой, птичка, — шептал «Жрец», привязывая Джисона к столу. — Спой нам про свою педерастию. Он вставлял Джисону в анус и уретру острые щепки, облитые спиртом. Поджигал. Джисон визжал, пока не сорвал голос. Потом его насиловали, вливая в горло самогон. Когда он терял сознание — обливали ледяной водой. «Где по земле белым саваном стелется небо… / Я проходил, оставляя апокрифам небыль…» Джисон начал смеяться. Истерически, безумно. Он видел, как «месяц» на стене плавится и капает ему на лицо горячим воском. «Жрец» остался доволен — «дух выбили». «Броня» в Осиновом Логу оказалась ямой для скота, прикрытой ветками. Туда сбросили Чанбина. Он был избит до полусмерти — сломанные ребра, выбитые зубы, перелом челюсти. Он не мог даже кричать. — Сволочь упрямая, — сказал Святослав, глядя в яму. — Не захотел развлекать «рать». Ну и хуй с ним. Пусть сдохнет как собака. Потом вывели остальных. Ночь. Мороз. Снег по колено. Феликса вели под руки — он шатался, стеклянный взгляд, кровь сочилась между ног. Хёнджина волокли — он бредил от боли и инфекции. Ли Ноу шел сам, с переломанными пальцами, лицо — каменная маска. Чан, Сынмин, АйЭн — в слезах, но молча. Джисона тащили — он все еще тихо смеялся, глядя на луну. — Земля не приняла вас, — голос Святослава резал тишину. — Скверна. Сожрали наше гостеприимство. Теперь — плата. Он подошел к Феликсу, схватил за волосы, приставил нож к горлу. — Австралийка. Первая. — Нет! — Чан рванулся. Его скрутили. Святослав не стал резать. Он медленно, с хрустом, перерезал Феликсу сухожилия на ногах. Тот рухнул в снег с тихим стоном. Потом — сухожилия на руках. — Ползай, тварь. Если выживешь. Потом взяли АйЭна. Мальчик плакал, звал маму. — Макнэ? — усмехнулся Святослав. — Педофильская приманка. Он приказал Сынмину: — Сними с него штаны. Или я отрежу ему яйца и засуну в рот тебе. Сынмин, рыдая, дрожащими руками выполнил приказ. АйЭна изнасиловали на глазах у всех. Анально. Крики мальчика резали ночь. Потом ему сломали ноги железным ломом. Бросили рядом с Феликсом. Хёнджина подвели к краю ямы, где стонал Чанбин. — Любишь его? — спросил Святослав. — Докажи. Спрыгни к нему. Или мы его закопаем живьем. Хёнджин, сквозь боль и бред, посмотрел на Чана. В его глазах была просьба о прощении. Он шагнул в яму. Глубоко. Хруст. Тихий стон. Святослав засмеялся. — Романтик. Теперь лежи с любимым. Он приказал закапывать яму. Не до конца. Оставить «глазок» для воздуха. Чтобы мучились дольше. К Джисону подошел «Жрец». — Птичка певчая. Улети. — Он вставил Джисону в руку заточенную ложку. — Вскрой вены. Очисти землю от скверны. Или… — Он кивнул на Ли Ноу. — Он тебя выебает на глазах у всех. И мы снимем. Джисон, смеясь и плача, взглянул на ложку. Потом на Ли Ноу. Потом на луну. Он резко дернул ложкой по запястью. Кровь хлынула фонтаном на снег. Он упал, судорожно хватая ртом воздух, все еще смеясь. «Жрец» кивнул с одобрением. — Молодец. Принял искупление. Остались Чан, Ли Ноу, Сынмин. — Лидер и его шлюха, — указал Святослав на Чана и Ли Ноу. — И щенок. К ним подъехал УАЗ «полиции». Вышли дворе в милицейской форме. — Святослав Игоревич? — один из них, капитан, кивнул. — Приняли сигнал. Инородцы? — Бродяги. Наркоманы. Напали, отбивались, — Святослав махнул рукой. — Ваши. Допрашивайте. Капитан подошел к Чану. Плюнул ему в лицо. — Пидорас вонючий. Засрали нашу землю. — Он повернулся к Святославу. — Можно поиграть перед отправкой? — Валяй. Только не убей. Бумаги нужны. — А этого? — капитан кивнул на Ли Ноу. — Терпила. Шлюха лидера. Уже ебали. — Тогда вдогонку. Снова. С особой жестокостью, разбивая лицо о капот УАЗа. Не сопротивлялись. Не издавали звуков. Только смотрели в небо. Потом их бросили в «воронок». Рядом — умирающий Джисон, АйЭн, искалеченный Феликс. Святослав подошел к Феликсу, пнул его. — Живой? Тащите его в деревню. Пусть бабы выходят. Будет напоминанием. Феликса, истекающего кровью, потащили по снегу. Он не стонал. Его глаза были пусты. Выжили только Чан, Ли Ноу и Сынмин. После «допроса» в райотделе их депортировали как нелегалов, напавших на «патриотов». История была похоронена. Чан лежит в психушке. Он не говорит. Видит сны: Феликса, насилуемого в грязи; Хёнджина с паяльной лампой у паха; Джисона, режущего вены; АйЭна с переломанными ногами. Его тело помнит прикосновения полицейских. Он мочится под себя. Сынмин бросил музыку. Живет в глухой деревне, пьет. Иногда видит в новостях русские пейзажи — «синь Онеги» — и рвет на себе волосы. Ли Ноу один. На стене — нож. Он иногда берет его в руки, проводит по лезвию сломанными пальцами. Смотрит в окно на снег. Ждет. А в Серебряном Бору стоит памятник «Белой Рати». И под ним — плита: «Здесь, под покровом небес / Мы родились… / Здесь, в окоеме снегов / Нам помирать.» Рядом с памятником — полуслепой, хромой Феликс. Местные зовут его «Австралийка». Дети кидают в него камни. Он не реагирует. Их кровь — лишь удобрение для «родной земли». А «Белая рать» по-прежнему правит бал. Под черно-желто-белым флагом. Под коловратом. Под холодным русским небом.