Сахарная вата

Тут движения нет и нет результатов, жизнь не лимонад, а там облака,

как сахарная вата.*

В дощатом балагане заусенцев из дребезжащих мыслей нашла коса на камень — Матвеев еще никогда в жизни не был настолько увлечен своим телефоном и диалогом в социальной сети. Молодой человек нервно постукивает пальцами в такт играющей на фоне музыке, наблюдая как обновляется статус «онлайна» некогда незнакомки.

Сообщение прочитано, но ответа так и не поступило.

Быть может, загроможденный чужими горестями мозг уже начинает ломаться, выдумывая худшие исходы событий? Хотелось бы верить, но, к сожалению, бесовская чуйка никогда не подводит. Она всегда впереди как минимум на три шага. Дима откидывается на спинку игрового кресла, раскачивается и пытается вспомнить каждую мелочь его ночного кошмара. Он не хотел, чтобы это было на его совести. Ведь он ощущал мазут соучастия в чужом преступлении на кончиках своих пальцев.

Струящаяся ткань платья цвета первого снега инородно смотрелась на темном постельном белье, но так восхитительно на замученном худощавом тельце. Женская ладонь мягко коснулась к взъерошенным волосам, освобождая верхнюю часть лица. Через секунду — губы награждают быстрое пробуждение мимолетным поцелуем в лоб. В нос ударяет едкий и насыщенный запах лилий. Девушка быстро отстраняется и застенчиво приподнимает уголки губ, наполняя помещение мнимым свечением солнечных зайчиков лишь своим присутствием.

— Придешь навестить меня потом?

Шепот, сломленный болезненной хрипотцой, принуждает сознание приходить в себя значительно быстрее.

Стоило только открыть глаза и приподняться на локтях, оценивая обстановку, как все начало рушиться, складываться как карточный домик в ветреную погоду, давая щелчок по носу — это сон.

Всего лишь сон.

Чернокнижник звонко ударяет ладонями ланиты, отрезвляя рассудок и выбивая излишнюю грязь. Он не желал в это верить. Отказывался. Даже если это означало отречься от нанизанных слов на его позвоночник кем-то более значимым, чем он сам.

Если бы она только ответила ему, все стало бы прозрачнее.

Отбросив телефон на кровать, молодой человек в спешке одевается, вдруг словив приступ клаустрофобии в стенах собственного убежища. Выскочив на улицу, чувствует как агония тягостного незнания медленно отступает, освобождая место холоду. Выпуская пар изо рта и пряча замерзшие ладошки в карманах тонюсенькой куртки — становится значительно легче. Темные волосы становятся последним пристанищем для снежинок, их предсмертным ложе пред прощальным мерцанием в теплом свете тусклого уличного фонаря. Стоит раздвинуть плотный график съемок и наведаться в гости без приглашения. Больше Матвеев не может оставлять эту ситуацию без контроля, он заберет эту девчонку из этой сраной деревни. Даже насильно, если это потребуется.

***

Очередное испытание на шоу оказалось немного сложнее морально, чем обычно. Эта даже немного типичная и гнилая история для глухомани отозвалась ударом под ребрами. Что-то рвалось внутри от ощущения непринятия дрянной ситуации. Чернокнижник заприметил это перышко, витающее над смрадным болотом, с самого начала — ее силуэт подсвечивался белизной вымученного агнца. Дмитрий не осмелился проявить должного внимания к этой особе под прицелом камер, дождался вечера и пробрался к забору, словно воришка. Через тонкую полосу между ставнями забора наблюдает как молодая девушка тоскливо смотрит в потрепанную временем книгу. Уже давно остывший чай выдает отсутствие пара. Она просто не хочет возвращаться в стены «родного» дома, поэтому проводит как можно больше времени вне его стен. — Ангел? Еле слышно шепчет молодой человек, упираясь ладонями в доски тщательно выкрашенного забора, явно намереваясь перепрыгнуть. Девушка вздрагивает, но быстро берет ситуацию под контроль — выскакивает из своей темницы-беседки, окруженной сеткой из пахучих цветов. — Даже не вздумай, папенька чутко спит. И он рассердится. Темноволосая подходит к забору и осторожно, даже боязливо, рассматривает ночного гостя. Он выглядел иначе, нежели на съемках — вылизанный для кадра портрет выпал из готической рамки. — Тебе нельзя здесь оставаться, понимаешь? Хочешь пойти на тот свет раньше времени, как твоя сестра? Это они виноваты, Ангелин. И ты это знаешь. Чего ты боишься? Дима касается стылыми пальцами разгоряченной щеки девушки, призывая обратить на него, а лучше на его правильные слова, внимание. Он смотрит в ее глаза, но видит незыблемое смирение, а не протест. Складывалось ощущение, что она осознавала происходящее, но ничего с этим не пыталась сделать. Безропотно ожидала своего приговора, боясь менять траекторию своего жизненного пути. — Я... Не могу. Девушка стискивает зубы, пальцы молодого человека почувствовали как напряглась мышца под скулой на девичьем лице. — Почему? Немое осуждение раздирает горло, пока напряженный взгляд блуждает по лицу девушки, выискивая хотя бы один логичный довод остаться в загнивающем месте. Тяжелый вздох и отрицательное покачивание головой со стороны собеседницы лишь подтверждают отсутствие рациональности в ее голове. — Дай мне знать, если тебе понадобится помощь. По первому звонку — я здесь. Чернокнижник ощущал как бьется мотылек в его ладонях, как ему необходимо увидеть свет, хотя бы перед тем как сгореть дотла в утренней заре, но окружала его лишь пугающая тьма. И Матвеев был готов приоткрыть пыльный занавес, сопровождая неприкосновенность этих крыльев. Он оставил Ангелине номер своего телефона и удалился. *** Запутавшись в клубке своих мыслей, Дима сам не заметил как ноги привели к парку аттракционов. Его тянуло бешеной хваткой в это чрезмерно радостное место — совсем не подходящее к его загробному настроению. Потоптавшись на входе, уже собирался уходить прочь, пока его приметную личность никто не обнаружил — все таки один из сильнейших экстрасенсов страны, по крайней мере, так о нем гласили заголовки в интернете. — Я уж думала, что ты не придешь. Шелковистый, почти мурлычащий, голос, ударяет булыжником по голове. Матвеев разворачивается и по всему его телу пробегает толпа мурашек — вот и она, такая пиздецки красивая и стоит практически в нескольких шагах. Задыхающееся в волнении сердце отдает приказ и чернокнижник не смеет ему противиться — несколько огромных шагов и девушка заключена в морозных объятиях. — Я не мог проигнорировать твое приглашение на свидание. Он гладит ее взъерошенные студеным ветром волосы, боясь разжать мертвую хватку, вдруг он моргнет и девушка испариться, подобно призраку. — У нас мало времени. Пойдем скорее! Встречает величественная арка с разноцветными флажками, смех раззадоренных детей, хватающих родителей за рукава и умоляющих в тысячный раз задержаться в этом волшебном месте еще на немножко. У Лариной перехватывает дыхание от нахлынувшего ребяческого восторга, разбегаются глаза от количества аттракционов — не в силах находиться в качестве наблюдателя, берет Дмитрия за руку и тянет к стойке с картой парка. — Куда пойдем сначала? Ого, тут даже есть океанариум. Шейкер... Американские горки... Летающая тарелка... Колесо обозрения... Разве можно все обойти за один раз? Завороженно произносит темноволосая, сопровождая каждое название аттракциона тыканьем пальцем в пестрый баннер, а второй рукой встряхивая руку Матвеева. Сложно оставаться в стороне, когда зыблемое чувство эйфории путает мысли и складывает обещание «просто погулять» напополам, рвет и выкидывает в урну аккуратно между коробкой от сырного попкорна и полосатой палочкой от леденца. — Пойдем на колесо обозрения. Отвечает Матвеев, натягивая капюшон практически до носа. Отнюдь, не из-за холода. Он не мог позволить своей популярности нарушить их последнее свидание. Девушка медленно кивает головой, растягивая губы в улыбке. — Ты купишь мне сахарную вату? Столь простецкое желание полакомиться вызывает лишь умиление — как мало нужно девушкам для счастья. — Все, что пожелаешь.

***

Полевые цветы в ее руках, тлеющая сигарета между его пальцев, мятный привкус жвачки от поцелуев и зарумяненные щеки от чарующих комплиментов — так ощущались их тайные вечера на окраине, когда Ангелине удавалось сбежать из дома. Она делилась с молодым человеком всеми своими переживаниями, а он внимательно слушал и сочувствующе гладил по руке.

Незнакомец из Тольятти вдруг стал роднее семьи.

Однако, рано или поздно все тайное становится явным.

— Нашлялась, шалава малолетняя?! Предательство со стороны близкого, единственного, кто знал о тайных встречах со звездой телеканала, отдает горечью и привкусом пепла сожженных воспоминаний во рту, а затем и металлическим. Звонкий удар раздается эхом от белый стен. Бордовая струйка стекает по носогубной складке, затекает в линию губ и продолжает течь по подбородку, пока капли рассыпаются бусинами на белую блузу, оставляя за собой разводы, похожие на бутоны не сезонных пионов. Щека искрит румянцем, испуг бьет молнией по вискам. Губы начинают предательски дрожать, пока в горле собирается ком невысказанных слов. Плакать и кричать нельзя, иначе достанется еще больше.

Принимать наказание нужно только молча.

Следующее свидание имело уже другое настроение, отнюдь не романтичное. — Сука, я вырву кадык этому уебку! Матвеев с силой ударяет сжатым до боли кулаком по дереву. Ему хотелось сотворить самые ужасные вещи с отцом этой девчонки — переломать все пальцы, вонзать трупные иглы по одной, чтобы насладиться мучениями мразоты, забивать в пустую башку гвозди. Все, чтобы этот недобитый скот ощутил на себе возмездие. И даже это не смогло бы отмыть его запылившуюся душонку от греховности. — Одно твое слово и его труп найдут в реке под соусом самоубийства, слышишь? Его дрожащая ладонь скользит по щеке девушки, тщетно измазанной тональным средством — синева видна даже сквозь тонну этой бесполезной штукатурки. Его глаза темнее в сотню раз, чем эпицентр черной дыры, обезличены; в них застыло пространство и время, кажется все таинственным и вечным, недосягаемым. А ее незабудки тускнеют и увядают с каждым разом, с каждым, сука, разом, когда она отказывается от помощи. — Нельзя отвечать злом на зло. Пойми это.

Мир не заслужил настолько светлого человека.

Мерзотнее и больнее всего — молча наблюдать за этим извращением.

***

Отстояв очередь к ларьку со сладостями, молодые люди уже двинулись к их конечной точке — чертову колесу. Девушка сминала пальцами розовую сладость прежде, чем поднести ее губам. Смаковала как что-то недоступное и запрещенное.

Ангелина не могла отвести взгляд от ярких огоньков, что поджидали на каждом углу, а Дмитрий не мог оторвать взора от лика увядающей. Он слаб перед ней такой — восторженной и восхищенной. Не запятнанной хотя бы сейчас, ушедшей от прошлых горестей и... наконец-то действительно свободной.

— Я рада, что первый раз оказалась в парке аттракционов именно с тобой. Довольно романтично, не считаешь? Вдруг соскальзывает с липких от сахара губ признание. И от него, у глухого к искренним чувствам чернушника, замирает сердце. Дима улыбается сам себе, крепче сжимая женскую ладонь в своей.

Он тоже так считал.

Если бы не придерживался образа холодного и бесчувственного чернокнижника, то запрыгал бы на месте, словно ребенок. Рядом с ней все ощущалось иначе.

Жаль, что он не успел показать весь спектр эмоций и чувств, который мог бы выдать пылким нутром. Не успел обнажить душу окончательно.

— Один билет на колесо обозрения.

***

Может ли человек почувствовать свою приближающуюся смерть?

Ангелина, кажется, ощущала. Как холодные костлявые фаланги пальцев с каждым разом все наглее нажимают на плечи и заднюю часть шеи, как остужает красноту тела пробивающее до дрожи дыхание. Еще немного и гнилые зубы вцепятся в лебединую девичью шейку, раздирая на куски мышцы и артерии. Стоит моргнуть и ледяные, столь желанные, пальцы Господина Смерти сменялись пухлыми и короткими, но более реальными. Они так же сжимали женское плечо, даже с большей силой, а ладонью вжимали голову в подушку, чтобы глухие всхлипы и вздохи растворились в кровати, а не звонко отбивались от стен, гуляя по всему дому.

Это их секрет.

В этот момент, слушая собственные всхлипы, чужие стоны и мокрые шлепки мужских бедер о свои, сжимая ладонями простынь, как никогда хотелось умереть. Задохнуться прямо сейчас в ткани наволочки, но он не позволял этого сделать, контролировал, чтобы не теряла сознание. Ошметки касаний этих рук никогда не отмоются с тела, солоноватый запах пота некогда родного мужчины уже никогда не покинет зареванное сознание. Ангелина провожала высокий скелет в мантии разочарованным взглядом. Почему не она? Почему не именно сейчас? Разве она не заслужила? За что ей это?

***

Кабинка колеса обозрения медленно раскачивалась от дуновений усилившегося ветра и шевелений внутри конструкции. Сейчас на ладошке — целая Москва, такая необъятная и непревзойденная своей яркостью в темноте. Огни здесь не затухают ни на секунду, давая мнимую надежду и мимолетное владение бесконечностью. Ангелина устроилась головой на плече молодого человека, собственнически положив руку на его колено, вырисовывая только ей понятные рисунки на ткани джинс. Не смотря на душевное неравновесие и многогранную неуверенность, Ларина понимала, что так же, как она принадлежит всецело ему, точно так же, его сердце уже увязло в сладких путах привязанности к ней.

Это убьет его. И Дима, на правах экстрасенса, уже чувствует нарастающую тревогу, которую пытался потушить на протяжении всей прогулки.

— Разве не было другого выхода, Ангел? Матвеев наконец разрывает царившую тишину, поворачиваясь к девушке лицом и хватая ее за хрупкие плечи. И вот снова мотылек в его цепких ладонях, только мертвый. Иглами прибита к однотонному холсту, зато на пике своей привлекательности. Ему стоило быть настойчивее в своем желании помочь. Почему он не решился перечить тупому смирению? — Так вышло. Я не могла уйти не попрощавшись. И снова пауза. Такая затяжная и неприемлемая, что ультразвук начинал долбить басом по барабанной перепонке. — Прости меня и пойми. Но запомни — я действительно тебя полюбила. Ее шепот созвучен с колыханием нежных бутонов ранних колокольчиков, подобен соприкосновению вожделенных уст к румяной щеке на символической картине Густава Климта, а на вкус солено, как морская вода. На нижних ресницах собирается хрусталь, он практически мгновенно стекает по щекам, оставляя на коже влажные дорожки. Ее глаза блестят, как в первую их встречу. — Прости меня. Мужские пальцы растирают влагу по коже, пытаясь насытиться последними прикосновениями к апофеозу терновой святости и сладостной запретной любви. — Прошу, запомни меня такой — счастливой и влюбленной. Поцелуй остается на губах лунной глазурью, подсвечивающимся глиттером мириады звезд. Дима замер, боясь растерять момент близости и их прощания. Чертово колесо его личной Сансары остановилось, завершая цикл. Матвеев пнул палочку от сладости под скамью и вышел из кабинки полностью опустошенный. Он спрятал дрожащие руки в карманы и направился на выход. Больше ему здесь делать нечего.

Мир потерял свой игривый оттенок сахарной ваты, погружаясь в матовость мглы с ее уходом.

Она забрала его с собой, оставив шлейф тяжкого груза.

Всё одинаково,

стала безвкусной сахарная вата.*